Мандарины

Мальчик лет пяти и мальчик лет четырнадцати на соседних койках в больничной палате.

Маленький :

- А у тебя сколько еще мандаринов осталось? У меня закончились...

- У меня много, бери

- Спасибо

Мандарины - единственная яркая вещь во всей зимней больничной жизни. Полюс теплого среди тусклой белизны стен и линолеума цвета синих советских треников. Привет из другого мира.

У маленького рядом мама, а еще к нему ходят почти каждый день папа или бабушка. Большой лежит один и давно, месяца два, с чем-то тяжелым. Одежда его уже изрядно заносилась. Мобильных телефонов еще нет , так что ни с кем, кроме врачей и маленького он не разговаривает. Лежит и читает толстенную книжку или смотрит в окно. Он уже подробно изучил свой небольшой участок неба, между рамой, домом и деревом. Иногда он смеется над маленьким, но по-доброму, так что маленький не обижается.

Через два дня:

- Мне еще привезли, бери теперь мои

- Спасибо, у меня еще есть

- Ну я тогда еще съем, раз ты не будешь

Маленькому скучно. Читает он пока с трудом, но может часами слушать, когда ему читают взрослые. А они читают каждый раз, когда приходят, потому что разговаривать с маленьким им особенно не о чем. Когда маленькому читают, большой тоже слушает. Читают хорошо, интересно, серьезно. В пластичном голосе читающих без труда угадывается высшее образование, сотни книг, прочитанных про себя. Большой совсем из простецких, вряд ли ему когда-нибудь так прекрасно читали. Закрывает глаза и представляет, что читают ему, бесконечные сказки и истории, тихим добрым голосом.

Мама маленького совсем молодая, красивая. Она всегда ласково говорит с большим и отворачивается, когда ему делают чудовищно болючие уколы - чтобы не смущать. Для большого такая деликатность удивительна, и он за нее благодарен. У него дома все совсем не так, и мама у него совсем другая. Она как-то приезжала, всего один раз, давно и издалека. По сравнению с мамой маленького он довольно старая, неряшливая и несчастная. Большой даже был немного рад, когда она уехала.

Через три дня:

- А у тебя еще есть мандарины?

- Две штуки.

- Можно один?

- Хватай!

Все, мандарины у большого закончились, и взять неоткуда. Последняя ниточка лопнула. Правда, у него еще есть полпачки печенья, но печенье у маленького тоже есть, оно медленнее кончается, чем мандарины.

Маленький последние дни лежал под капельницей и вообще почти не ел. Но теперь ему полегчало, и аппетит у него свежий. Все этому рады, и красивая мама, и старая сварливая медсестра, и разные приходящие недоступные врачи.

А вот большому не легче, ему, наоборот, хуже. И дело тут не в мандаринах. У большого все меньше сил. Его переводят куда-то в другое крыло, где всем так же плохо. Он в кресле-каталке, оборачивается и подмигивает маленькому, дескать, не унывай тут без меня. Весь его скудный багаж умещается у него на коленях. Сидит он уже с трудом, и немного плачет, потому что он в общем-то тоже довольно маленький, а здесь он как будто привык, прилепился, и теперь ему грустно и страшно.

Мама маленького в последний момент сует большому кулек с мандаринами и гладит его по голове. Говорит, что он молодец и храбрый, и что все будет хорошо. Большой отворачивается, не хочет напоследок плакать, хочет ей понравиться своей твердостью, взрослостью. Она счастливая, маленький почти здоров, скоро выписка, и ей слегка неловко перед большим за свою радость. У большого все - по нисходящей, какая-то медицинская хворь мучает его все сильнее, иди пойми, что с этим делать, особенно если ты совсем один и совершенно бесправен.

А маленький быстро забывает большого, так захватывает его вновь накатившее здоровье. На своих тонких ногах он ковыляет по палате и коридору, не унимаясь, иногда падая от слабости и смеясь от счастья, разбегается и с большого расстояние изо всех сил бежит (еле плетется) к своей красивой маме. Большого он вскоре окончательно забыл и больше никогда не видел.

Школа

Когда я слышу о "потерянном рае" школ советской эпохи, где учитель был для детей и воспитатель, и наставник, и друг, и брат, и духовник, я вспоминаю историю из своего первого класса.

Класс человек 30, каждому по семь лет, некоторым, как мне, чуть меньше. Девочка Настя вызывается к доске для решения арифметического примера. В глазах растерянность.

Говорит что-то наугад, не попадает.

Учительница (лет 60) недовольно переспрашивает.

Опять гадает, опять мимо.

Учительница заметно накаляется. Она профессионал, с опытом и даже с педагогическими наградами. Ее нужно уважать и любить. Она знает, что нужно делать, и слегка упрощает пример. Осспади, хоть это реши!

Настя молчит. В глазах паника.

На этот раз учительница взрывается уже всерьез. Дрянь! Бестолочь! Что непонятно! Упрощает пример совсем, типа до 2+1.

У Насти глаза уже игрушечные, пластмассовые. Редкая челка. Бледный лобик. Свежеглаженный черный передник девочковой школьной формы. Стыд окатил с головы до ног. Слова застряли в горле. Нет ответа.

Учительница, побагровев, хватает рулон бумаги, отрывает два кривых куска, а потом еще один - наглядные материалы. Предлагает Насте произвести сложение. Все время действия истошно орет, за что ей такое наказание в виде тупиц и лоботрясов, ради которых нужно рвать хорошую бумагу и тратить нервы пожилого заслуженного человека, и какой это будет адский конец света, если Настя вот сейчас только посмеет не дать правильный ответ на эту задачку для умственно отсталых кретинов.

Настя не дает. Ни правильный, ни неправильный. Никакой не дает, она вообще еле жива.

И конец света действительно наступает. Весь класс по команде учительницы трижды скандирует в ее адрес: "Не-знай-ка!". Настины слезы, похоже, всех только распаляют. Громко, с нажимом от страха и азарта, тридцать детей, не желающих никогда в жизни оказаться на ее месте, и взрослый немолодой человек хором кричат ей - уже даже непонятно что.

…Против всех них - крошечная девочка Настя, маленькая, стройная, комкает руки, прячет глаза, не смеет уйти с лобного места…

Век учись

Когда мне было лет 14, я очень любил Джека Лондона. Сам любил, или в семье было принято любить, сейчас уже понять трудно. Вероятно, всего понемногу. Собрание сочинений в 14 лиловых томах, изданных еще до денежной реформы, занимало в книжном шкафу почетное место на «первой линии». Рассказав как-то раз о своем пристрастии приехавшему в гости деду, я услышал в ответ: я тоже любил читать Джека Лондона. Лет 50 назад. До сих пор не могу забыть, какой жизнерадостный юный хохот меня тогда разобрал. Уж очень мои меры были отличны от его.

С тех прошло несколько десятков лет. Вот и у меня появились вполне взрослые книги, читанные 15, а то и 25 лет назад. Возраст, увы, неуклонно порождает все новые двухзначные числа применительно к самым разным вещам. Многие книги случились так давно, что я даже остерегаюсь о них высказываться. Не потому, что плохие, а потому, что я лишь помню свое мнение о книжке на момент ее прочтения. Так устроена психика, что я привыкаю думать про книгу или автора определенным образом, искренне считая это мнение своим. Но стоит перечитать текст через 20 лет, теперь, из совершенно другого контекста, когда знаешь много чего вокруг и около него, когда он весь одновременно и равноудаленно доступен, когда почти все герои младше меня, как он порой предстает совершенно другим. И в прошлом любимые книги кажутся натужными и плоскими, а серенькие и проходные – глубокими и талантливыми. Дед мой, надо отдать ему должное, ни слова не сказал, хорош ли Джек Лондон сейчас. Видимо, тоже заметил этот тягостный разрыв меж собственным старшим и младшим я.

Дао Семена

Мой друг Семен любил говорить: в машине не должно быть совсем уж все в порядке. Царапина на бампере, трещина на стекле, сломанный пассажирский стеклоподъемник – хоть какая-то мелочь, но не должно быть все идеально. Иначе вскорости жди крупной аварии.

Замечу в скобках, что Семен – человек сугубо практический, серьезный, к философиям не склонный. Все, что он говорит, имеет конкретный прикладной смысл. Я к тому, что высказывание про машину - не метафора. Семену некогда философствовать и художествовать. Это время он лучше посвятит благоустройству дачи или починке велосипеда. И даже когда Семен был молод и пил иногда до лиловых чертей, никаких иносказательных посылов я от него не слыхал. Но если правда то, что вселенская мудрость полностью проявляет себя в каждой былинке, то и моего друга Семена эта мудрость не обходит. Если присмотреться, он, как и любой из нас, ежесекундно работает проекционным экраном мироздания, на котором круглосуточно разворачивается не имеющая конца и начала величайшая сага бытия. При этом краткость и несуетность Семена образует идеальную ответную половину множеству абзацев не очень полезного текста, которые роятся у меня в голове и только и ждут центра кристаллизации. И подобно тому, как любая строка Торы, помимо непосредственного содержания несет в себе и намек, и толкование, и тайный смысл, бытовые афоризмы Семена тоже можно понимать по-разному.

Повторения и паузы

Я слышал, что где-то в Европе детским психологам, которые хотят получше понять детей, предлагается несколько дней пожить в специальном центре, где все устроено согласно пропорциям дети-мир взрослых. Огромные стулья и столы, огромные, не влезающие в рот вилки, огромные карандаши, обхватить которые пальцами невозможно, а возможно только всей рукой, как рукоятку меча, огромные унитазы, в которые, потеряв бдительность, можно с легкостью кувырнуться, и прочее. Говорят, что это очень полезный опыт. Правда, все равно невозможно сымитировать вообще все, как, к примеру, прогулку за ручку с любимой мамой, когда твоя рука, чтобы взять ее руку, все время поднята вверх.

Прекрасно помню собственное ощущения крайнего детства, когда все предметы, кроме моей одежды и игрушек, были мне велики. Мебель, кусок мыла, настольная лампа, вешалка – все циклопических размеров, а целый класс объектов, вроде выключателей верхнего света, расположенных по мудрому советскому стандарту на уровне глаз взрослого человека (чтобы было ближе к люстре что ли?), вообще недосягаем. И даже выглянуть в окно так, чтобы увидеть что-то, кроме неба и фрагмента крыши напротив, задача непростая. И только ковер на полу – близко, намного ближе, чем у взрослых, у каждой ворсинки свой характер, наклон, оттенок, блеск. По этой низкой точке зрения мне легко вспомнить детство: все далеко, а пол близко. 

Впрочем, в детстве от всего этого не страдаешь, поскольку не знаешь другой реальности. Кроме того, у меня был мой персональный маленький деревянный стул с удобной полукруглой спинкой, моего размера. Он стоял в самом углу спальни, очень уютно и даже укромно. Я любил сидеть на нем в колготках «хэбэ» в бороздку и войлочной кахетинской безрукавке и серьезно размышлять о разных вещах. 

К примеру, вот на какую тему. В жизни множество вещей нужно делать постоянно. Каждое утро и каждый вечер чистить зубы. Раз или два в году болеть простудой. Каждый день таскаться в детский сад и обратно. Три-четыре раза в день есть. Не говоря уже об обратном процессе. Не то чтобы это было так уж мучительно, но каждый день одно и то же! Какой в этом смысл?

Что если бы была возможность отделаться от этих занятий единым махом на всю жизнь вперед? Скажем, однажды настроившись и скремнившись, провести несколько недель подряд в дороге, отмучаться, так сказать, но зато потом попадать в садик мгновенно. Или вычистить зубы на всю жизнь вперед. Или отболеть единым махом с полгода, но зато потом уже никогда в жизни не болеть. Прирожденный оптимизатор бизнес-процессов уже тогда давал о себе знать. Я прямо любовался идеей, насколько все будет эффективнее (слова такого я, понятно, не знал, но чувствовал, что оно должно быть!), если какие-то действия совершать пачками, а не по одному. Не потому даже, что так быстрее, а потому, что не надо каждый раз проходить заново через боль переключения к нелюбимому наскучившему занятию. И много лет, пока я рос, продолжали находиться вещи, которые надо делать снова и снова, в которых нет смысла, которые к моей идее зачем я вообще живу никакого отношения не имели. Как сказали бы в бизнес литературе, в нашей жизни слишком много оверхеда. 

Был в детстве фантастический рассказ про то, как герой приобрел чудесную способность «проматывать» свое время. То, что нужно провести в очереди, в каком-то ожидании, за каким-то унылым занятием. "Домотать" до следующего живого, осмысленного момента. Как и ожидалось, закончилась эта нравоучительная история плохо: жизнь героя почти вся просвистела за считанные недели. Ибо подобно тому, как атомы, а вместе с ними и мы, почти целиком состоят из пустоты, наша жизнь состоит из длиннот и повторений, поддерживающих вспомогательных действий, не имеющих собственной ценности, из рыхлых часов ожидания и житья в четверть силы. Только начни их проматывать – жизнь тут же схлопнется. 

А потом я немного вырос и не то чтобы полюбил повторения и длинноты, но как бы перестал им внутренне возражать. Согласился с тем, что они есть. Согласился с тем, что силы моих нервов не хватит, чтобы жить концентрированную жизнь. Что я почти ничего не понимаю и не усваиваю с первого раза, и со второго, и с третьего. И чтобы что-то изменилось, нужно повторения и паузы, в ходе которых, медленно и без спец эффектов, происходит интеграция нового в существующее. И пространство, в котором происходят события, в большей степени является моей жизнью, чем сами события. 

А еще слегка (но не полностью еще) повзрослев, я перестал верить своему внутреннему прогнозу от того, насколько радостным или томительным будет событие, или день, или поездка, или ожидание. Потому что на эту тему я только и делаю, что ошибаюсь. Иду в гости без энтузиазма, просто потому, что пообещал - и провожу вечер в счастьи оголтелом. Ожидаю необычайного путешествия, значительного опыта - и возвращаюсь пустой и обескураженный. А вернувшись, пустой и обескураженный, в свою квартиру, чувствую, как радостно прыгает сердце от вида из окна, который, казалось, давно набил оскомину. И так дальше, и так постоянно.   

И неспроста на моих любимых картинах не происходит ничего фактически, сюжетно значимого. Не зачитывание декларации независимости с бостонского балкона. Не момент открытия Магелланова пролива. Нет. Многократные бутылки. Домики. Яблочки. Будничные фигуры. Блики и тени. И в музыке - бесконечные арпеджио, репризы, рефрены. Ритм - организованное чередование. Снег, идущий за окном, тысячекратно повторяющий сам себя. Больше повторений, чем новшеств. Больше пространства, чем предметов. Больше света, чем источников света. Больше бытия, чем мыслей. Убедительные, полновесные паузы.

Молчание

Так уж устроено, что все на свете можно сделать ограниченное количество раз. Влюбиться, увлечься идеей, разочароваться, подружиться, перемениться, удивиться, превзойти самого себя – на все есть некий ресурсный предел. В том числе на то, сколько можно через себя переступать, жить и вести себя так, как противно твоей природе, как не лежит душа, как не хочется и не можется. Поэтому ничего удивительного не было в том, что однажды от моего друга Миши ушла жена. Не стоит теперь выяснять, кто и в чем был тут виноват, да и не то чтобы стряслась какая-то драма, а просто невозможно больше было дальше так жить. Все это, в общем, понимали, но старались не думать. Но стараться не думать о чем-то тоже можно не бесконечно.

Легкий выбор

По примеру людей, живущих в аду дресс-кода не первый десяток лет, я, подходя к писсуару, лихо перекинул галстук через левое плечо назад. И пока бледно-желтая струя улетала в прохладный фаянсовый колокол, я выравнивал дыхание и старался успокоиться. Я явился на одно из первых в жизни собеседований на настоящую взрослую работу, и потому слегка нервничал. Биологическая пауза перед разговором была очень кстати.  

Прощание

И попрощаться в этот час,

когда б ни пробил он, поверь,

Не будет времени у нас.

Мы попрощаемся – теперь.

Щербаков

Лет 20 назад закрывалось мое учебное заведение в центральном Нью-Джерси. Все куда-то переводились, в том числе и я. У всех маячила новая жизнь. Хорошо помню, как тяжко и нерадостно дался мне год, что я там провел, как я не любил это место и хороших, но совершенно неродных и ненужных мне на тот момент людей, которые его наполняли. Казалось бы, совершенно не о чем сожалеть. И все же когда пришел день и час расставания, мы тепло и искренние прощались, чувствуя подступающие слезы, сквозь которые мы смотрели друг на друга несколько иными глазами, понимая, что что-то неопределенной степени важности и ценности кончается, остается навсегда в этом никогда мной не любимом месте. По крайней мере, так смотрел я. И за то друг друга любят, что расстанутся навек.

Так больной человек, запертый в своей комнате, долгие недели рассматривает гадкие зеленые рисунки на обоях и знает их в таких пронзительных деталях, как никто на свете, и ненавидит их как свидетелей своей телесной немощи и тяжких душевных терзаний. Но когда приходит ему время покидать эту нелюбимую комнату-палату, стены эти вдруг кажутся такими родными и поддерживающими, и чувствует он, покидая их, нешуточную потерю, и нет-нет, да и шевельнется у него в сердце странная ностальгия, которую он месяц назад не мог бы себе вообразить.

Стартовый пакет

В начальной и средней школе все были как будто равны. То были далекие советские времена, когда никого не возили в школу на бентли или даже на жигулях. Все были в форме уставного образца, одинаково мешковатой на всех, без различия пола и возраста. Все ели красноватые внутри круглые тефтели в школьном буфете и до определенного возраста носили зимой под верхней одеждой юнисексовые колготки в бороздку. У всех все было более или менее одинаково, и каждому полагалась своя пайка казенных страданий и казенного счастья.

И поэтому никто не удивлялся, что одних ставят в пример другим (как будто можно взять с кого-то пример!). Считалось: если может один, значит, может и другой. Считалось: всем дан одинаковый, справедливый старт, а теперь, когда всем одинаково по 11 лет, все должны быть одинаково во всем хороши. Потому что стартовали из одной точки, с одной скоростью и в одном направлении. Такое вот неслабое предположение.

Вольному воля

По состоянию на лето 1992 года, длинноволосый парень Володя проел последние сто украинских купонов полгода назад. С тех пор он жил непрерывно в Лисьей бухте, недалеко от Феодосии, на диком пляже, в утлой брезентовой палатке, и кормился у тех или иных туристов. Туристы приезжали все время, летом почаще, на неделю или две, издалека, ото всюду, и всегда передавали Володю вновь прибывшим. Потому, что у Володи был тот чудный талант делать людей счастливыми, который принято называть обаянием.

Результат

Давным-давно, когда моя мама начинала учить меня играть на пианино, я испытал на себе один удивительный педагогический прием. В моменты моей наивысшей концентрации в попытках соединить две руки в одной простенькой мелодии, когда я готов был лопнуть от напряжения нервов и скрипел яростно зубами, мама толкала меня в бок, отводила в сторону мои локти, отвлекала и говорила мне немыслимое «расслабься!». Помню как сейчас свое нешуточное бешенство, когда в такие моменты в моей мелодии происходил очередной сбой – из-за распыления внимания, конечно! Кажется, я тогда так толком и не понял, что в тот момент происходило. Зато прекрасно понимаю теперь.

Школа

В седьмом классе я подтягивался раз пятнадцать (считалось много), потому, что был небольшой и легкий. Я никогда долго не висел на перекладине, подтягивался подряд сколько мог, вытягивая все тело за подбородком. Потом спрыгивал и, картинно сутулясь и глядя вдаль, отправлялся обратно в строй. Мавр сделал свое дело. Восхищенных взглядов, правда, во след не блестело.

Место

Однажды в славном городе Киото, известном всему миру по роману Золотой храм, на японке с милым именем на «ко» (что отдельно означает «ребенок») женился мой школьный друг.

Планы

Где-то я слышал, что женщины планируют жизнь - как делают презентацию в PowerPoint, а мужчины – как склеивают кинопленку. Женщины вообще сильно отличаются, никогда не знаешь, что еще с ними по-другому. Вот, к примеру, для них поменять планы – как пару слайдов переставить, а для нас – целое дело: резать, ломать, клеить, перематывать. Не знаю, так ли это для всего человечества, но для меня это очень верно. Так уж получилось, что я неохотно адаптируюсь к переменам, и много ерунды могу навертеть, прежде чем смирюсь с неизбежным и разверну орудия главного калибра на другую, новую цель.

Как-то во время пребывания в Японии, как раз когда я уже собирался в обратный путь, на другой стороне земли, в Исландии, разбушевался вулкан с непроизносимым эпическим названием. Выплевывая облака пепла размером с небольшое государство, он, не спросясь, изменил все мои планы. Полевропы было закрыто для перелетов, в том числе Хельсинки, через которые пролегал мой маршрут домой. Ситуация ушла из-под контроля, и хотя ничего плохого как будто не происходило, это доставляло мне некоторые терзания.

Пик

Как можно прожить всю жизнь, отыскивая свой Случай и не замечая, что решающий момент, тот, который оправдывает рождение и гибель, был тобой уже прожит? Он не вернется, но он сбылся, неотвратимо, полно, блистательно, благородно, как любое откровение.

Эко

Где-то в центральной России, в городе на Волге, вроде Саратова или Куйбышева, жила-была девушка Татьяна. За компанию с подружками поступила она в местное медучилище, и стала местным медработником, не хорошим, не плохим, обычным, из поликлиники. А потом вышла замуж, тоже обычно, не хорошо и не плохо, как все выходят, и по той же причине. Мужа ее звали, скажем, Володя, и был хороший парень, только слегка отстраненный, в собственной жизни как-то не слишком участвовал. Татьяна была главной - за счет оптимизма, храбрости и некой внешней строгости, изнанка которой - доброта.

Связь

К тому, что выдающиеся способности к какому-то делу иногда достаются сразу нескольким близким родственников, все давно привыкли. Плиний, Кранах, Дюма, Бах, Джакометти - примеров множество. Однако все они авторы индивидуальных достижений, каждый сам по себе. Особая же статья родственности по крови и по духу - братья, Люмьеры, Гонкуры, Жемчужниковы, Стругацкие, а в редких случаях даже и сестры. Тут другая история: совместное авторство.

В 96м году я случайно попал на концерт бразильского гитарного дуэта братьев Ассад. До сих пор помню, какое живое впечатление они на меня произвели.

Бумажные книги

Пару лет назад я выбросил четыре коробки книг. Вынес в подъезд на разграбление соседям. Любая вещь, оставленная на подоконнике в моем подъезде, исчезает за пару часов. Такую судьбу для совсем уж ненужных вещей я мысленно называю «отдать детям», по мотивам старого анекдота про доброго Ленина, отдавшего детям подтухшее сало, подаренное ему ходоками. (Время от времени я фантазирую, действительно ли все эти разнородные пожившие предметы расходятся по людям, которым они нужны больше, чем мне. Или у меня в подъезде живет один человек с соответствующим душевным расстройством, и когда-нибудь власти, позвав меня, случайно проходящего, на опознание, введут в квартиру с резким запахом старости,  где среди общего хлама на меня глянут мои вещи из разных эпох моей жизни. Тромб во вселенской системе вещевого оборота.)

Эти книги не помещались в новый книжный шкаф в новой, неузнаваемой после ремонта квартире. Старый шкаф был перед ремонтом отдан другим «детям», более адресно, как и прочая мебель. Новый, встроенный, со стеклянными полками и дверцами, оказался меньше, и я, стоящий посередь полутора десятков пыльных коробок, должен был решить, кому остаться, а кому уйти. Решение далось просто, и я понял, что уже давно другой, не такой, каким привык себя считать. Как же так вышло?