Говорят, что слишком реалистичные игрушки для детей затрудняют развитие их фантазии. Плохо, когда ничего не надо додумывать, когда все уже есть - игрушечный автомобиль в точь как настоящий, виртуальный мир такой же подробный, как живой. Другое дело, если две диванные подушки на полу - плот посреди Амазонки со смертоносными пираньями, а сложенный короткий зонтик с загнутой ручкой - пистолет Лепажа с легким запахом металла и пороха.
Вероятно для этого, для стимуляции воображения, она и читала всякую мусорную гадость, предназначенную для людей с IQ вдвое ниже, чем у нее. Дешевые книжки на плохой бумаге, лишенный всякой жизни одноразовый серый хлам для убийства времени в метро - с одноклеточными героями-любовниками, мультяшными злодеями и заезженными перипетиями глупого и вычурного действия. Хорошие, тонкие и глубокие книги она тоже читала, но лишь в состоянии хоть какого-то внутреннего равновесия, всегда зыбкого и потому нечастого.
Она носила крупные дешевые очки, в которых любой человек выглядел бы немного книжным и непрактичным, а она и подавно. В смысле непрактичности ей просто-таки не было равных. Наблюдая со стороны, можно было подумать, что обстоятельства и предметы намеренно объединяются в крупные и мелкие сообщества с единственной целью расшатать ее жизнь. Все что можно было сломать, потерять, забыть в автобусе, порвать об торчащий гвоздь, упустить или иным образом разрушить и навсегда лишиться, любая маловероятная досадная мелочь неизменно происходила именно с ней, подряд и без исключений. Будто не было у нее обычного человеческого иммунитета к повседневным сгусткам хаоса, и они подчиняли себе ее быт с легкостью и стремительностью холеры.
Через очки глаза у нее были треснутые, сосущие, с болью. Не с эротической экзальтацией, не с наигранной приключенческой истерикой, а вправду голодные и провальные. Не предвещая ничего хорошего, они выбирали из смотрящего в них жизненные силы, оптимизм и легкомыслие, вовлекали в круг своей несчастливости и сокращали жизнь. И потому люди вокруг нее подолгу не задерживались. Даже кошка ее с трудом справлялась с таким взглядом, долго пачкала лоток кровью, пряталась от нее на шкаф и в конце концов умерла на этом самом шкафу, окоченев и вздыбив шерсть.
Как она дожила до своих сорока трех лет, бог весть. Бывали хорошие дни, когда сквозь обложную серость проглядывало немного голубого или зеленого - ненадолго, на день, быть может. Но в тот же вечер и большую часть ночи она не могла заснуть, в полусне обнимая обеими руками свою несчастную лохматую голову, и глубоко зарывалась в подушку, в угол, в духоту одеяла, тщетно пытаясь отогреться от какого-то нездешнего холода. И, проснувшись утром, понимала, что не может не то что идти на работу, а даже позвонить, даже открыть глаза. Где-то далеко-далеко пьяный экскаватор одним махом рубанул силовой кабель, по которому к ней поступала ее худосочная струйка жизненной энергии, и в этот момент ее руки повисали, как плети, глаза переставали держать фокус и, казалось, нечеловеческих усилий ей стоит сокращать сердце и втягивать в себя нищенские порцайки воздуха.
Она была немного красива – правильными чертами лица, подростковой угловатой стройностью, белизной рук, маленьким ртом, и, не смотря на неприбранность в ее одежде и квартире, мужчины сперва привлекались ее внешностью. Но поймав на себе однажды ее саднящий взгляд, ощутив лихорадку в ее голосе, услышав, как вибрируют ее пальцы, они инстинктивно отшатывались, прятались и замыкались от нее. Их древний инстинкт уверенно ставил самосохранение превыше всего, контакт схлопывался, и она вновь оказывалась одна. И, боясь хоть как-то потрогать свою жизнь, создать в ней хоть какую-то проточность, она вновь пускалась треснутыми глазами по дрянным страницам малого формата, скармливая в это статичное занятие ту небольшую часть жизни, что ей оставалась.
Люди вокруг нее думали о ней по-разному. Одни слегка осуждали ее за то, что она сама по себе, и что ей на них плевать. А ведь ей, честно, было не плевать. Наоборот, она хотела им всем понравиться и сделать так, чтобы они не оставляли ее одну. Но когда тебе постоянно больно и страшно, разве возможно быть ровно-приветливым, вежливым и забавным, разве мыслимо обходить острые углы, концентрируясь на других людях больше, чем на той мистической дряни внутри, от которой то и дело сжимается в животе и в сердце?
Но были и другие люди, которые жалели и привечали ее. Вероятно, благодаря им она продолжала жить, во всяком случае ей самой эту заслугу никто бы приписать не мог. Удивительным образом, будто в компенсацию за все ее терзания и злоключения, у нее вдруг находилась старинная школьная знакомая, которая за свои деньги вывозила ее зимой в солнечный климат, где она, конечно, в первый же день сгорала до бордовых лоскутов, и незнакомые люди ставили над ней зонтик и отдавали флаконы с кремом. А в другой раз она перепутала время и явилась на перрон на два часа позже срока, и проводница другого поезда, широкая простецкая тетка, называя ее беспрерывно доченькой (хоть сама едва ли была старше), пустила ее зайцем в свое купе и сутки поила чаем с жесткими пряниками и утешала, морща некрасивое лицо.
Таких поддавков судьбы было в ее жизни великое множество: ей отдавали лишний билет и стеснялись попросить деньги; ее брали по знакомству на работу и жалели уволить за прогулы; она заливала соседа снизу, забыв закрыть краны, а он помогал ей перекладывать взбухшую плитку, незлобно матерясь, мол, пропадет же; она сообщала таксисту неверный адрес, и он, по своему разумению выключив счетчик, вез ее на другой конец города; она в забывчивости приходила без кошелька в овощной ларек, и ей давали в долг, и никогда после об этом не напоминали.
Трудно сказать, как она относилась к этим постоянным жестам беспричинной заботы, которой людям покрепче за всю жизнь выпадают считанные крохи. Внешне по крайней мере нельзя было сказать, что она кому-то благодарна или считает себя обязанной. По рассеянности ли, или потому, что считала это обычным и справедливым, она никогда не возвращала деньги и услуги, сразу же забывая те добрые чудеса, что с ней происходили, и продолжая с любого случайного места ход своих беспокойных мыслей.
