Линия глаз

Ибо даже самый дурной поэт,

В общем и целом,

Подтверждает вечный приоритет

Души над телом

Быков

Битов где-то рассуждает о том, что перед современным романистом стоит большая проблема выбора интеллектуального героя, через которого излагать читателю свои размышления. В 19м веке все было просто, таким человеком мог быть кто угодно – военный, помещик, торговец – вынужденным досугом, необходимым для  подобных неторопливых размышлений, он располагал в любом случае. Но в нарастающем темпе времени, кем сейчас должен быть по роду занятий человек, через которого уместно транслировать соображения и наблюдения автора объемом в полноценную книгу?

Битов предлагает ночного сторожа или молодого мостостроителя в отпуске – иначе откуда столько времени соображать и наблюдать? Откуда, спрашивается, незамыленность, неистерзанность мозга после полноценного рабочего дня, откуда свежий взляд, откуда такой полновесный ресурс внимания, такая  «разогнанная» восприимчивость в нерабочее время? Что далеко ходить за примерами: я сам резко чувствую разницу в том, как ложится на душу более или менее сложная и серьезная художественная книжка, если читать утром, до работы, или вечером, перед сном. Во втором случае – как сквозь пелену. При всем добром отношении к самому себе, я, по-видимому, в культурные протагонисты не гожусь.

Замедление

Всяк был молодой, да не всяк – старый,

Одного застолие влекло, другого – храм,

Кто бренчал монетой, а кто – гитарой…

                                                                 Щербаков

Как заметил то ли Ламарк, то ли Линней, то ли Фурнье, а может быть, сам Дарвин, природа не делает скачков.

Осмысленная, целенаправленная, ориентированная на результат деятельность, называемая в просторечии работой, захватывает видные позиции в нашей жизни не сразу. В самом начале мы не делаем вообще ничего. Потом учимся в игровой форме, сессиями по несколько минут – дольше пока не держим внимание. Дальше – больше, учимся серьезнее, ходим для этого в специальное отведенное место, где нас, партиями, обучают по многим направлениям. Потом, в юности, мы, допустим, начинаем подрабатывать на несложных работах, доставляя пиццу или репетируя отстающих, потом все больше упор на работу и меньше на учебу, пока, наконец, учеба не уходит из нашей жизни вовсе, а работа не остается в ней в почетной роли на десятки лет. Набор высоты в этом смысле прекрасно обкатан и социально одобрен, и ни у кого нет сомнений, что так или примерно так и стоит действовать первые лет 20-25 нашей жизни, по мере взросления и крепчания тела и психики наращивая на них нагрузку – до крейсерской, той, которую большинство взрослых людей считают нормальной. Так уж заведено.

Однако все забывают, что на другом конце жизни, там, где старость, износ, слабость и болезни, с рабочей нагрузкой на тело, ум и нервы должно бы совершиться обратное превращение: она каким-то образом должна снизиться с 40+ часов в неделю до нуля. И было бы довольно естественно ожидать, что произойдет это тоже не наутро, а постепенно. Оставим в покое проблемы жизнеобеспечения в старости, это отдельная история. Но даже когда вопрос поддержания жизни не стоит, сбросить скорость – столь же непростая задача, как и набрать. Как же мы эту задачу решаем?

Да по большей части никак. Мы бросаем делать то, что делаем, в одночастье. Просто после 60 лет хождения куда-то по утрам, мы раз – и перестаем. Перестаем заводить будильник. Останавливаемся, ошалев, как вкопанные. Называется выход на пенсию, отставка. Как водолазов, длительно и осторожно опускавшихся на большую глубину и пробывших там долгое время, нас отчего-то в один день выносит на поверхность. И в этот момент мы принимаем на свою психическую и физическую систему всю сокрушительную мощь такого перепада. На нас обрушивается космическая пустота, с который мы не представляем, что делать, чем наполнить, как совладать. Нам нужно с ходу начать жить совсем не так, как мы жили, сколько себя помним. У нас еще очень много сил и желания продолжать делать что-то осмысленное, просто не на 40, а, к примеру, на 25 часов в неделю. Но возможности такой нет, и куда себя применить - неясно.

Хорошо в этом смысле должны чувствовать себя люди свободных профессий. Писатель может менее интенсивно писать (а может, и наоборот!), университетский профессор – брать меньшую нагрузку, концертирующий пианист – податься в дирижеры или преподаватели, и проч. Все они остаются при своем привычном и при хорошем раскладе любимом занятии. Но что делать нам, серенькому большинству? Людям, честно работавшим «на дядю» с 9 до 6 всю свою жизнь и добившимся в этом даже каких-то успехов? Людям, ставшим начальниками отделов, руководителями рабочих групп, директорами и экспертами?

Силы и желание всерьез напрягаться в работе с возрастом убывают, но не сразу до нуля. Чтобы сбавить скорость, нужно начать работать неполный график и, вероятно, делать смежную, но менее напряженную или ответственную работу. Мало какая индустрия такое позволяет, штатное расписание держит железной хваткой. А кроме того, гордость не дает идти на понижение. Как согласиться в 75 делать то, что мог делать и в 20, что-то намного менее статусное, чем то, что делал в 50? Какой в этом смысл? Или мы с годами не накопили ничего ценного, не пережили никаких качественных трансформаций, что старение для нас равно возврату к давно пройденному?

Нет у нас никаких общественных норм и практик, которые хоть отчасти сгладили бы этот разрушительный скачок. То есть, как и о многом другом, нам нужно подумать об этом серьезно, самостоятельно и заранее. И мне видится, что во многом культура старения должна заключаться в продуманном отношении к этому переходу, к замедлению жизни, снижению нагрузки, меры ответственности, степени активности. На десятилетие, вероятно, стоило бы распределить этот переход от профессиональной гонки, работы на достижения, дерзких проектов – к состоянию, когда можешь целыми днями читать толстые книги, изучать древние языки, сажать деревья и неспешно, по слову в час, беседовать с людьми.

Кто-то сказал, что старость – это время делать то, что в молодости не делаешь из-за того, что результата нужно слишком долго ждать. Это очень мудрая фраза, и, вероятно, эти десять лет замедления даны нам для того, чтобы отодвинуть горизонт своего мировосприятия намного дальше, чем он был всю жизнь, вместить в свою картину мира намного больше, чем это было привычно и необходимо для нашей трудовой жизни. И тогда, быть может, снижение оборотов представится не трагедией и изгнанием, не возвратом к прошлому, неинтересному и постылому, а шагом в новое развитие, новое пространство, новый масштаб. И свобода, пришедшая не врасплох, а постепенно и ожидаемо, не будет наводить ужас брошенности и пустоты, а, будет, наоборот, желанна и востребована нами для чего-то важного и нового. Того, на что всю предыдущую жизнь нам недоставало времени, мудрости и терпения.

С жиру

Пару лет назад, готовясь к восхождению, я большую часть лета регулярно бегал по лесу. После годичного перерыва сердце постепенно заводилось, мышцы входили в форму, сознание заново настраивалось на продолжительные методичные усилия. Чтобы слегка геймифицировать процесс тренировок, я бегал с приложением Runtastic и в конце беготни с интересом обозревал свои скоростные и прочие показатели. В конце месяца мне пришло радостное письмо с благодарностями и подначками к переходу на платную версию. В числе прочего сообщалось, что совокупно пользователи Runtastic по всему миру за истекший месяц сожгли какое-то баснословное количество калорий. Чтобы было понятно, как читать эту астрономическую цифру, приводился эквивалент в гамбургерах, скажем, 36 357 951 штук. Помню, эта цифра сразила меня наповал.

Перед глазами в секунду промелькнули сотни тысяч людей, мужчин и женщин, юных и возрастных, рыхлых и атлетически сложенных, белокурых и раскосых, в Чикаго и в Глазго, в жару и в моросящий дождь, в будни и в выходные, по тропинке и по асфальту. Ежедневно, по всему миру, где разместился «золотой миллиард», армия людей шнурует кроссовки, натягивает через голову майки и выходит из дома, чтобы свести на нет эффект от недавно умятых десятков миллионов совершенно лишних гамбургеров.

Бремя ответственности

- О досточтимый Наставник! Я царствую уже много лет, всем сердцем желая добра каждому из моих подданных. Я усердно тружусь день за днем, не покладая рук, ни на минуту не оставляя государственных забот. Изо всех моих сил стараюсь я править мудро и справедливо, привносить порядок туда, где хаос, и любовь туда, где ненависть. Я целиком посвятил себя моему царству. Я почти не вижу семью и друзей моих, ибо долг для меня превыше всего. И все же, не смотря на все это, я вижу, что не в силах привести мое царство к благоденствию, и эта мысль убивает меня. Я потерял покой, а вместе с ним сон и аппетит. Мое царство стало моей жизнью. Когда недруги разоряют мои города, я корчусь от боли, будто они терзают мое тело. Когда случаются засуха и голод, щеки мои вваливаются, будто это мне не хватает воды и пищи. Когда мои подданные убивают друг друга, сердце мое кричит и плачет, будто они разрывают его надвое. Я в плену у моего царства, ведь оно никогда не будет таким, каким я вижу его в моих мечтах. Я чувствую, что больше так не могу. Окажи мне милость, посоветуй, как мне быть, как не потерять разум, как не…
- Твоя жизнь не наладится, пока с тобой твое царство. Оно мешает тебе. Тебе нужно его отдать.
- Отдать?
- Отдать!
- Но… кому?
- Мне.

Пауза.

- Что ж, тогда забирай себе мое царство, Наставник. Прощай, я ухожу.
- Тебе некуда идти, все вокруг теперь мое.
- Тогда мне, вероятно, нужно найти работу?
- Нужно.
- Тогда я пойду искать работу, Наставник.
- Кем ты хочешь работать?
- Погонщиком слонов, быть может?
- Нет. Я дам тебе другую работу в моем царстве.
- Кем же?
- Царем. Ты будешь работать царем в моем царстве.
- ?
- Все просто. Царство мое, а править им будешь ты. И, как и прежде, ты будешь делать все, что может делать царь, чтобы царство мое процветало. Не больше и не меньше.

Пауза.

- Хвала Господу! Какая глыба с плеч!

--
Сюжет подслушан у Олега Сунцова

Не жилец

Говорят, что слишком реалистичные игрушки для детей затрудняют развитие их фантазии. Плохо, когда ничего не надо додумывать, когда все уже есть - игрушечный автомобиль в точь как настоящий, виртуальный мир такой же подробный, как живой. Другое дело, если две диванные подушки на полу - плот посреди Амазонки со смертоносными пираньями, а сложенный короткий зонтик с загнутой ручкой - пистолет Лепажа с легким запахом металла и пороха.

Вероятно для этого, для стимуляции воображения, она и читала всякую мусорную гадость, предназначенную для людей с IQ вдвое ниже, чем у нее. Дешевые книжки на плохой бумаге, лишенный всякой жизни одноразовый серый хлам для убийства времени в метро - с одноклеточными героями-любовниками, мультяшными злодеями и заезженными перипетиями глупого и вычурного действия. Хорошие, тонкие и глубокие книги она тоже читала, но лишь в состоянии хоть какого-то внутреннего равновесия, всегда зыбкого и потому нечастого.

Она носила крупные дешевые очки, в которых любой человек выглядел бы немного книжным и непрактичным, а она и подавно. В смысле непрактичности ей просто-таки не было равных. Наблюдая со стороны, можно было подумать, что обстоятельства и предметы намеренно объединяются в крупные и мелкие сообщества с единственной целью расшатать ее жизнь. Все что можно было сломать, потерять, забыть в автобусе, порвать об торчащий гвоздь, упустить или иным образом разрушить и навсегда лишиться, любая маловероятная досадная мелочь неизменно происходила именно с ней, подряд и без исключений. Будто не было у нее обычного человеческого иммунитета к повседневным сгусткам хаоса, и они подчиняли себе ее быт с легкостью и стремительностью холеры.

Через очки глаза у нее были треснутые, сосущие, с болью. Не с эротической экзальтацией, не с наигранной приключенческой истерикой, а вправду голодные и провальные. Не предвещая ничего хорошего, они выбирали из смотрящего в них жизненные силы, оптимизм и легкомыслие, вовлекали в круг своей несчастливости и сокращали жизнь. И потому люди вокруг нее подолгу не задерживались. Даже кошка ее с трудом справлялась с таким взглядом, долго пачкала лоток кровью, пряталась от нее на шкаф и в конце концов умерла на этом самом шкафу, окоченев и вздыбив шерсть.

Как она дожила до своих сорока трех лет, бог весть. Бывали хорошие дни, когда сквозь обложную серость проглядывало немного голубого или зеленого - ненадолго, на день, быть может. Но в тот же вечер и большую часть ночи она не могла заснуть, в полусне обнимая обеими руками свою несчастную лохматую голову, и глубоко зарывалась в подушку, в угол, в духоту одеяла, тщетно пытаясь отогреться от какого-то нездешнего холода. И, проснувшись утром, понимала, что не может не то что идти на работу, а даже позвонить, даже открыть глаза. Где-то далеко-далеко пьяный экскаватор одним махом рубанул силовой кабель, по которому к ней поступала ее худосочная струйка жизненной энергии, и в этот момент ее руки повисали, как плети, глаза переставали держать фокус и, казалось, нечеловеческих усилий ей стоит сокращать сердце и втягивать в себя нищенские порцайки воздуха.

Она была немного красива – правильными чертами лица, подростковой угловатой стройностью, белизной рук, маленьким ртом, и, не смотря на неприбранность в ее одежде и квартире, мужчины сперва привлекались ее внешностью. Но поймав на себе однажды ее саднящий взгляд, ощутив лихорадку в ее голосе, услышав, как вибрируют ее пальцы, они инстинктивно отшатывались, прятались и замыкались от нее. Их древний инстинкт уверенно ставил самосохранение превыше всего, контакт схлопывался, и она вновь оказывалась одна. И, боясь хоть как-то потрогать свою жизнь, создать в ней хоть какую-то проточность, она вновь пускалась треснутыми глазами по дрянным страницам малого формата, скармливая в это статичное занятие ту небольшую часть жизни, что ей оставалась.

Люди вокруг нее думали о ней по-разному. Одни слегка осуждали ее за то, что она сама по себе, и что ей на них плевать. А ведь ей, честно, было не плевать. Наоборот, она хотела им всем понравиться и сделать так, чтобы они не оставляли ее одну. Но когда тебе постоянно больно и страшно, разве возможно быть ровно-приветливым, вежливым и забавным, разве мыслимо обходить острые углы, концентрируясь на других людях больше, чем на той мистической дряни внутри, от которой то и дело сжимается в животе и в сердце?

Но были и другие люди, которые жалели и привечали ее. Вероятно, благодаря им она продолжала жить, во всяком случае ей самой эту заслугу никто бы приписать не мог. Удивительным образом, будто в компенсацию за все ее терзания и злоключения, у нее вдруг находилась старинная школьная знакомая, которая за свои деньги вывозила ее зимой в солнечный климат, где она, конечно, в первый же день сгорала до бордовых лоскутов, и незнакомые люди ставили над ней зонтик и отдавали флаконы с кремом. А в другой раз она перепутала время и явилась на перрон на два часа позже срока, и проводница другого поезда, широкая простецкая тетка, называя ее беспрерывно доченькой (хоть сама едва ли была старше), пустила ее зайцем в свое купе и сутки поила чаем с жесткими пряниками и утешала, морща некрасивое лицо.

Таких поддавков судьбы было в ее жизни великое множество: ей отдавали лишний билет и стеснялись попросить деньги; ее брали по знакомству на работу и жалели уволить за прогулы; она заливала соседа снизу, забыв закрыть краны, а он помогал ей перекладывать взбухшую плитку, незлобно матерясь, мол, пропадет же; она сообщала таксисту неверный адрес, и он, по своему разумению выключив счетчик, вез ее на другой конец города; она в забывчивости приходила без кошелька в овощной ларек, и ей давали в долг, и никогда после об этом не напоминали.

Трудно сказать, как она относилась к этим постоянным жестам беспричинной заботы, которой людям покрепче за всю жизнь выпадают считанные крохи. Внешне по крайней мере нельзя было сказать, что она кому-то благодарна или считает себя обязанной. По рассеянности ли, или потому, что считала это обычным и справедливым, она никогда не возвращала деньги и услуги, сразу же забывая те добрые чудеса, что с ней происходили, и продолжая с любого случайного места ход своих беспокойных мыслей.

Кого слушать?

В нежно мной любимой в ранней юности «Испанской балладе» есть такой эпизод. Один из центральных персонажей по имени Иегуда становится перед дилеммой: оставаться или бежать. На одной чаше весов оказались его представления о чести дочери и семьи в целом, на другой – начатое со всем его могучим деятельным жаром огромное и красивое дело. В растерянности (как ему кажется) он приходит за советом к своему другу Мусе, совсем не деятельному, но чрезвычайно мудрому человеку. И Муса, глядя на него, думает примерно следующее:

Вот он стоит передо мной искренне разгневанный и хочет, чтоб я разубедил его в его гневе и опроверг его нравственные доводы. В душе он решил остаться. В душе он, должно быть, тоже знает, что жертва, которую требуют от него и его дочери, не так уж огромна. Но если я не смогу убедить его разумными словами, он, дабы он сам и другие любовались величием его души и его миссией, все же выберет ложный путь и уедет во имя «счастья» дочери.

Все кончилось хорошо, Иегуда остался и продолжил дело своей жизни. Которое, правда, в итоге привело его к смерти, но все было не зря и не напрасно.

Очевидно, Иегуда пришел за советом именно к Мусе неспроста. В душе он знал, какой именно совет хочет услышать, в какой позиции утвердиться, и пришел к тому, кто смог поддержать ту часть дилеммы, за которую он сам внутренне ратовал. Откуда же он заранее знал, какой совет получит?

Второй шанс

Иногда говорят-сетуют так: "Жизнь прекрасный учитель, только уж очень дорого берет". Мол, все в итоге понимаешь, как было надо и как не надо, и все как на ладони, но когда уже поздно, и лучшие годы потрачены на блуждания в потемках. И с чего бы этим вредным и мелочным высшим силам не преподать мне тот же урок, но за меньшие нервы, усилия, годы. Да, я был неправ и слеп, но неужели я заслужил, чтобы жизнь меня вот так, в полный рост, за это приложила, не дав второго шанса и сделав этим свой урок пустым и неприменимым на практике?