Adagio maestoso

Как-то раз, много лет назад, на концерте я видел человека, которого помню до сих пор.

Невзрачный, бесцветный, болезненный, из тех, кого затирают в метро ребята пободрее. Ничто в нем не цепляло внимания, пока оркестр не заиграл. Но в этот момент его наполнило и развернуло, словно парус, висевший в штиль несвежей смятой простыней, который вдруг за секунды наполняется ветром, и вот он уже огромный, живой, дышащий, звенящий, летящий. Прижимая к себе потертую хозяйственную сумку, застегнув под горло вылинявшую рубашку, он весь трепетал от музыки, как лист на ветру. На самом острее, на голом нерве, очень всерьез, он целиком был ей пронизан и ей подвластен. Он пришел не послушать концерт, а жить и умирать. Для него и стоило играть в тот вечер.

Казалось, у него внутри вот-вот что-то оборвется от невыносимого, пронзительного подъема чувств, и он безо всяких усилий вдруг воспарит под потолок Большого Зала. Слегка покачиваясь, протирая пальцами запотевшие очки, нелепо растопырив ноги в коротковатых брюках, неспешно и бестелесно продефилирует он вровень с портретами гениев, заглядывая в их огромные полуметровые глаза, пока, наконец, восходящие потоки, монументально расходящиеся от оставшегося далеко внизу Большого Симфонического Оркестра, не подхватят его невесомую фигуру и не унесут ее сквозь сводчатые потолки в непроглядную морозную высь.

Он так хорошо понимал то, что нам всем нужно долго и безуспешно объяснять. Про то, что, несмотря на все наши планы и страхи, мы живем в настоящем моменте, и, сколь бы длинную и яркую жизнь мы ни прожили, каких бы диковинных людей ни повстречали и в каких бы великих событиях ни поучаствовали, у нас ничего и никогда не будет, кроме бесконечно краткого сейчас. Этот человек все знал про сейчас. Он все первое отделение пребывал в полноценном медитативном экстазе, а в антракте куда-то исчез, и все второе отделение мне хорошо было видно его пустое плюшевое кресло. Баланс исполнители-слушатели был непоправимо нарушен.

Помню, каким жалким, одеревеневшим и умозрительным по сравнению с ним представилось тогда мое собственное восприятие. Какой профанацией, надуманной и ненужной. И как сделалось тогда стыдно и горько. Мне, чтобы хоть что-то почувствовать, чтобы к нему, восприятию, пробиться, нужно было совершить какие-то натужные действия: переключиться от работы, выпить коньяка в буфете, привыкнуть, втянуться в концерт. Непрост и небыстр этот процесс перенастройки на более тонкие и живые вещи, чем те, что составляют ткань моей повседневной жизни. Разве ж я так могу – вдохнул и полетел!

А еще помню, как тогда размышлял, уже ночью после концерта, что если бы только он был чуть-чуть как я, этот незнакомый мне человек с расшатанными нервами! Был бы трудолюбив и последователен. Умел бы все доводить до конца, а для этого представлял бы себе, где в каждом деле начало и конец, и сколько пройдено на пути от одного к другому. Умел бы соизмерять свои навыки и задачи. Понимал бы, сколько для чего нужно времени и сил. Если бы умел не срываться и парить от дуновения мелодии, а строить мосты и тоннели. Тогда он непременно смог бы обуздать этот внутренний поток, эту отзывчивую стихию, это море внутри себя, и сделался бы великим музыкантом! Но вот незадача! Он не умеет доводить до конца, а я глух и пуст по части стихий. Ему недостает инструмента обуздания, а у меня инструментов полно, да нечего обуздывать. Никакого моря, одна контора.

Что нужно, чтобы восприятие было таким живым и объемным? Быть нездоровым, носить в себе незаживающую душевную рану? Но большинство травмированных людей, наоборот, покрыты спасительным и привычным душевным омертвением. Нет, тут что-то другое. Музыка, каким-то образом вросшая в ствол мозга, но не высушенная профессиональным обучением, экономикой достижений, безжалостным счетом метронома, скучными обязательными упражнениями и ни от чего не зависящим расписанием. Профессионалы заражены цинизмом, а у него все как в первый раз.

И что же это за люди, которые могут и то, и другое вместе! Которые могут и выстроить нерушимую логичную основу, и каждый раз заново переживать саму музыку. Как нужно жить, чтобы море внутри стало окультуренным, но при этом не потеряло изначальной силы и спонтанности, не подменилось и не заслонилось навыками, познаниями, эффектами и инструментами, не перестало быть морем? Как сделаться одновременно создателем и наблюдателем, исполнителем и слушателем, как не через понимание того, что вся твоя музыка тебе не принадлежит?

Снова про выбор

Есть известная история про маркетинговое чудо с продажей попкорна в кинотеатрах. Сначала было три размера стаканов - маленький, средний и большой. И люди брали в основном средний т.к. средний был довольно большой, а большой был самый большой. Посерединке брали, без экстрима, как все. По Гауссу. Ситуация в корне поменялась, когда к этому модельному ряду добавили ОГРОМНЫЙ стакан, не стакан даже вовсе, а без преувеличений - ведро. Что произошло, легко предугадать: ведро берут крайне редко, зато горб Гаусса передвинулся со среднего на большой стакан. Люди по-прежнему берут не самый большой и не самый маленький, по-прежнему по медиане. По той, которую им показали.

Молчание

Так уж устроено, что все на свете можно сделать ограниченное количество раз. Влюбиться, увлечься идеей, разочароваться, подружиться, перемениться, удивиться, превзойти самого себя – на все есть некий ресурсный предел. В том числе на то, сколько можно через себя переступать, жить и вести себя так, как противно твоей природе, как не лежит душа, как не хочется и не можется. Поэтому ничего удивительного не было в том, что однажды от моего друга Миши ушла жена. Не стоит теперь выяснять, кто и в чем был тут виноват, да и не то чтобы стряслась какая-то драма, а просто невозможно больше было дальше так жить. Все это, в общем, понимали, но старались не думать. Но стараться не думать о чем-то тоже можно не бесконечно.

Легкий выбор

По примеру людей, живущих в аду дресс-кода не первый десяток лет, я, подходя к писсуару, лихо перекинул галстук через левое плечо назад. И пока бледно-желтая струя улетала в прохладный фаянсовый колокол, я выравнивал дыхание и старался успокоиться. Я явился на одно из первых в жизни собеседований на настоящую взрослую работу, и потому слегка нервничал. Биологическая пауза перед разговором была очень кстати.  

Дружба

Говорят, что все науки делятся на математику и коллекционирование марок. Так говорят, конечно, математики, в том смысле, что есть некое резюме рационального подхода к миру, который определяется исключительно устройством нашего мозга, и это математика. Из всех наук она единственная никак не привязана к окружающему миру, и даже если все кругом изменится до неузнаваемости, математика останется прежней, ибо оперирует абстрактыми, придуманными понятими, вроде точки, прямой или множества, лежищими в самом фундаменте нашего мировосприятия. Физика, химия, биология и прочие отсталые области знаний - все это результат применения рационального инструмента к некому множеству природных, данных нам для изучения объектов. То есть кусочек математики плюс коллекционирование марок.

Мой друг Коля был очень умным, намного умнее меня. И дело даже не в том, что он мог прочитать за вечер толстенную непростую книгу, и почти все в ней понять и усвоить (освоить? присвоить?). А в том, что он был, конечно, прирожденный математик. Любая предметная область или ситуация в жизни представляла для него трудность и неопределенность только пока он привязывал ее реальность к устройству своего мозга. Но как только ему становилась ясна система координат, в которой происходил разговор или возникала проблема, и набор объектов-фигурантов, он видел все, сразу и насквозь. Он был, определенно, талантлив, но не в какой-то конкретной области вроде теоретической физики, шахмат или компьютерных наук, а на неком базисном, фундаментальном уровене. Он был из тех людей, которых в принципе сложно обыграть, в любую игру, или озадачить в любом разговоре.

Не знаю, как сказать точнее - он был очень, очень умным.

Линия глаз

Ибо даже самый дурной поэт,

В общем и целом,

Подтверждает вечный приоритет

Души над телом

Быков

Битов где-то рассуждает о том, что перед современным романистом стоит большая проблема выбора интеллектуального героя, через которого излагать читателю свои размышления. В 19м веке все было просто, таким человеком мог быть кто угодно – военный, помещик, торговец – вынужденным досугом, необходимым для  подобных неторопливых размышлений, он располагал в любом случае. Но в нарастающем темпе времени, кем сейчас должен быть по роду занятий человек, через которого уместно транслировать соображения и наблюдения автора объемом в полноценную книгу?

Битов предлагает ночного сторожа или молодого мостостроителя в отпуске – иначе откуда столько времени соображать и наблюдать? Откуда, спрашивается, незамыленность, неистерзанность мозга после полноценного рабочего дня, откуда свежий взляд, откуда такой полновесный ресурс внимания, такая  «разогнанная» восприимчивость в нерабочее время? Что далеко ходить за примерами: я сам резко чувствую разницу в том, как ложится на душу более или менее сложная и серьезная художественная книжка, если читать утром, до работы, или вечером, перед сном. Во втором случае – как сквозь пелену. При всем добром отношении к самому себе, я, по-видимому, в культурные протагонисты не гожусь.

Замедление

Всяк был молодой, да не всяк – старый,

Одного застолие влекло, другого – храм,

Кто бренчал монетой, а кто – гитарой…

                                                                 Щербаков

Как заметил то ли Ламарк, то ли Линней, то ли Фурнье, а может быть, сам Дарвин, природа не делает скачков.

Осмысленная, целенаправленная, ориентированная на результат деятельность, называемая в просторечии работой, захватывает видные позиции в нашей жизни не сразу. В самом начале мы не делаем вообще ничего. Потом учимся в игровой форме, сессиями по несколько минут – дольше пока не держим внимание. Дальше – больше, учимся серьезнее, ходим для этого в специальное отведенное место, где нас, партиями, обучают по многим направлениям. Потом, в юности, мы, допустим, начинаем подрабатывать на несложных работах, доставляя пиццу или репетируя отстающих, потом все больше упор на работу и меньше на учебу, пока, наконец, учеба не уходит из нашей жизни вовсе, а работа не остается в ней в почетной роли на десятки лет. Набор высоты в этом смысле прекрасно обкатан и социально одобрен, и ни у кого нет сомнений, что так или примерно так и стоит действовать первые лет 20-25 нашей жизни, по мере взросления и крепчания тела и психики наращивая на них нагрузку – до крейсерской, той, которую большинство взрослых людей считают нормальной. Так уж заведено.

Однако все забывают, что на другом конце жизни, там, где старость, износ, слабость и болезни, с рабочей нагрузкой на тело, ум и нервы должно бы совершиться обратное превращение: она каким-то образом должна снизиться с 40+ часов в неделю до нуля. И было бы довольно естественно ожидать, что произойдет это тоже не наутро, а постепенно. Оставим в покое проблемы жизнеобеспечения в старости, это отдельная история. Но даже когда вопрос поддержания жизни не стоит, сбросить скорость – столь же непростая задача, как и набрать. Как же мы эту задачу решаем?

Да по большей части никак. Мы бросаем делать то, что делаем, в одночастье. Просто после 60 лет хождения куда-то по утрам, мы раз – и перестаем. Перестаем заводить будильник. Останавливаемся, ошалев, как вкопанные. Называется выход на пенсию, отставка. Как водолазов, длительно и осторожно опускавшихся на большую глубину и пробывших там долгое время, нас отчего-то в один день выносит на поверхность. И в этот момент мы принимаем на свою психическую и физическую систему всю сокрушительную мощь такого перепада. На нас обрушивается космическая пустота, с который мы не представляем, что делать, чем наполнить, как совладать. Нам нужно с ходу начать жить совсем не так, как мы жили, сколько себя помним. У нас еще очень много сил и желания продолжать делать что-то осмысленное, просто не на 40, а, к примеру, на 25 часов в неделю. Но возможности такой нет, и куда себя применить - неясно.

Хорошо в этом смысле должны чувствовать себя люди свободных профессий. Писатель может менее интенсивно писать (а может, и наоборот!), университетский профессор – брать меньшую нагрузку, концертирующий пианист – податься в дирижеры или преподаватели, и проч. Все они остаются при своем привычном и при хорошем раскладе любимом занятии. Но что делать нам, серенькому большинству? Людям, честно работавшим «на дядю» с 9 до 6 всю свою жизнь и добившимся в этом даже каких-то успехов? Людям, ставшим начальниками отделов, руководителями рабочих групп, директорами и экспертами?

Силы и желание всерьез напрягаться в работе с возрастом убывают, но не сразу до нуля. Чтобы сбавить скорость, нужно начать работать неполный график и, вероятно, делать смежную, но менее напряженную или ответственную работу. Мало какая индустрия такое позволяет, штатное расписание держит железной хваткой. А кроме того, гордость не дает идти на понижение. Как согласиться в 75 делать то, что мог делать и в 20, что-то намного менее статусное, чем то, что делал в 50? Какой в этом смысл? Или мы с годами не накопили ничего ценного, не пережили никаких качественных трансформаций, что старение для нас равно возврату к давно пройденному?

Нет у нас никаких общественных норм и практик, которые хоть отчасти сгладили бы этот разрушительный скачок. То есть, как и о многом другом, нам нужно подумать об этом серьезно, самостоятельно и заранее. И мне видится, что во многом культура старения должна заключаться в продуманном отношении к этому переходу, к замедлению жизни, снижению нагрузки, меры ответственности, степени активности. На десятилетие, вероятно, стоило бы распределить этот переход от профессиональной гонки, работы на достижения, дерзких проектов – к состоянию, когда можешь целыми днями читать толстые книги, изучать древние языки, сажать деревья и неспешно, по слову в час, беседовать с людьми.

Кто-то сказал, что старость – это время делать то, что в молодости не делаешь из-за того, что результата нужно слишком долго ждать. Это очень мудрая фраза, и, вероятно, эти десять лет замедления даны нам для того, чтобы отодвинуть горизонт своего мировосприятия намного дальше, чем он был всю жизнь, вместить в свою картину мира намного больше, чем это было привычно и необходимо для нашей трудовой жизни. И тогда, быть может, снижение оборотов представится не трагедией и изгнанием, не возвратом к прошлому, неинтересному и постылому, а шагом в новое развитие, новое пространство, новый масштаб. И свобода, пришедшая не врасплох, а постепенно и ожидаемо, не будет наводить ужас брошенности и пустоты, а, будет, наоборот, желанна и востребована нами для чего-то важного и нового. Того, на что всю предыдущую жизнь нам недоставало времени, мудрости и терпения.