Эйхман

Адольф Эйхман, архитектор холокоста, ответственный за истребление миллионов, нацистский преступник первой величины. По его собственному признанию, он за всю свою жизнь чувствовал себя виновным лишь дважды: когда в детстве прогулял уроки и когда не подчинился приказу находиться в укрытии при воздушном налете. 

Из вышесказанного у меня два вывода. Первое: я никудышный физиономист, потому что, как по мне, так этот печальный лысоватый человек в кофте и толстых очках скорее похож на еврейского физика в изгнании той же эпохи. И второе: чувство вины или его отсутствие - абсолютно ненадежный моральный компас!

Споры

Как говорят экономисты вслед за Гербертом Саймоном, люди "ограниченно рациональны". Еще как ограниченно!

Мнение человека по множеству вопросов, как и его мотивация и поведение, чаще всего происходит не из рационального взвешивания, что лучше, а что хуже, что полезнее, целесообразнее, выгоднее, а что опаснее, вредоноснее, затратнее.

А из чего тогда, спросим мы? Много из чего. Например, из идентичности. Люди поступают так, как по их мнению должен в подобной ситуации поступать кто-то вроде того, кем они себя считают.

Мы, Петровы, так никогда не делаем (всегда делаем именно так!). Ответственный человек поступает так-то, заботливый так-то, самостоятельный так-то. Мы, женщины, патриоты, интеллигентны, порядочные люди, зрелые профессионалы и проч. поступаем так, а не иначе. Не как для нас лучше, а как для нас (якобы) целостнее. Это на какое-то (иногда весьма продолжительное) время дает нам то самое отсутствие сомнений и колебаний, которое мы принимаем за собственную правоту. Позволяет сэкономить на размышлениях, пробах и ошибках.

Поэтому, чтобы, например, серьезно поменяться, человеку недостаточно логически признать целесообразность такого изменения. Ему нужно по-честному осознать себя кем-то другим, найти новый (в дополнение к многим существующим) вариант ответа на вопрос: "Кто я?", из которого могли бы вытекать все поведенческие следствия.

И пока этого не произошло, лучше бы его не злить своими аргументами, не жалить логикой, не уязвлять иронией, не загонять в угол превосходящим дискуссионным аппаратом.

Длинная жизнь

Вероятно, нет такого взрослого человека, который хоть иногда не ощущал бы безжалостный ход времени и конечность собственной жизни. И если в детстве времени было сколько угодно, день был целым годом, и даже гуляние во дворе казалось условно бесконечным, то, теперь мы с некоторым холодком наблюдаем кромешный бег наших лет.

И потому наиболее практичные из нас принимают все разумные меры, чтобы продлить свою жизнь: не едят вредного, ходят в спортзал, спят по восемь часов и следят за уровнем холестерина - в надежде прожить на десяток лет дольше.

Не то чтобы я был против этого, но такая попытка удлинить свою жизнь представляется мне крайне наивной. Ведь ни для кого не секрет, что, хоть мы и привыкли измерять время объективно в часах и годах, наше собственное переживание времени отнюдь не линейно. Годы могут пройти в серой пелене, а отдельные часы - наоборот, встряхнуть всю нашу жизнь и ощущаться как ее смысл и эпицентр.

Поэтому,  вместо того, чтобы пытаться механически растянуть свою жизнь, не лучше ли сделать ее ярче и интенсивнее? В этом месте мы начинаем судорожно путешествовать в Антарктиду, плавать с касатками, есть экзотическую еду на Таити, учиться ездить на мотоцикле и делать много другого, чего никогда не делали.

И это все прекрасно, но далеко от совершенства. Ведь антураж хоть и обладает кратким стимулирующим действием, не представляет ценности сам по себе. Обаяние новизны быстро истончается, как говориться, от себя не убежишь. И вместо того, чтобы заваливать свою жизнь цветным хламом, не худо бы подкрутить что-то в самой ее сердцевине, в нашем восприятии того, чем наполнены наши дни.

И вот здесь нет средства, равного живописи! Яблоки Сезанна, ботинки Ван Гога, трава Дюрера, бутылки Моранди - ординарнейшие предметы, исполненные и смысла, и красоты. Плоть обычной жизни, которую мы не замечаем, пропускаем, принимаем как фон и уж точно не любим и не ценим.

У нас отчаянно сбит прицел: мы фокусируемся зачем-то на необычном и желаем необычного, выше-среднего, чего-то из ряда вон, ведь только оно может заставить нас почувствовать себя живыми. И потому мимо нас проходят каждую минуту феномены повседневного чуда, спрессованная бесконечность, изобильная красота, которая (таки-да!) в глазу смотрящего.

А способность видеть вкруг смысл и красоту - не в ней ли ключ к тому, чтобы сделать нашу жизнь по-настоящему бездонной, наполнить ее тем, что действительно ценно и не дать ей пролетать, как день сурка? И в этом смысле художники несравненно могущественнее диетологов и турагентов.

Тишина

Жители мегаполиса любят жаловаться на острый недостаток тишины, и даже изобрели для него термин: шумовое загрязнение. Наши дни наполняет неумолкающий гам, в котором вязнут наши мысли и глохнет наше сердце, и даже в три часа ночи за нашим окном слышен стойкий техногенный гул.

И все же, выходя в утренний парк на пробежку, мы втыкаем в уши музыку или подкасты. Гнетущую тишину пустой квартиры мы глушим фоновым телевизором, в который нам противно смотреть. А выехав на райский речной берег, те из нас, кто попроще, открывают настежь двери Лады Калины и включают погромче магнитолу. А те, кто посложнее, просто активнее тараторят сами.

Зачем? Почему невыносимо оставаться в той самой тишине, которой нам только что не хватало?

Или вот, если думать про тишину в широком смысле, то это те немногие островки пустоты, паузы, никуда нашей решительной рукой не определенные, ничем намеренно не нагруженные фрагменты жизни. Между объектами нашего расписания, делами, людьми, разговорами, занятиями, поездками, текстами, новостями, обязательствами, опасениями, желаниями, планами - есть небольшое пространство. С одной стороны, чувствуем себя в нем неуверенно и неприкаянно, а с другой - есть в нем какая-то притягательность и даже необходимость.

Вероятно потому, что тишина - это не ничего. Это место - всегда для чего-то, для какого-то содержания. Тишина рабочего кабинете - для адской сосредоточенности, в такой тишине слышно, как поскрипывают мозги. Тишина картинной галереи - для такой погруженности в живопись, которая иначе, в отсутствии тишины, не происходит. Так же и тишина библиотеки, и тишина концертного зала - все это понятно для чего.

И тишина в нашей голове, очевидно, необходима для того же - чтобы в ней могло без помех и отвлечений раскрываться наше содержание. И очень даже вероятно, что нам вовсе не не хватает тишины, а, наоборот, чуть только она возникает, как нам становится слишком много содержания. Оно бывает неприятно, неказисто, непривычно, мы не знаем, что с ним делать, и от этого и страшно, и стыдно, и хочется свалить обратно в дребедень. Вот и весь мегаполис.

Желания

С желаниями вечно какие-то проблемы. То мы не знаем, чего хотим. То мы меняем свои желания так быстро, что они никак не успевают исполниться. То мы понятия не имеем, во благо ли нам то, чего мы хотим. Наконец, получив желаемое, мы напрочь не умеем это любить. В общем, разруха.

Но вот представим, что случилось чудо, и мы точно знаем, чего хотим, хотим этого (одного и того же) достаточно долго, и то, чего мы хотим, нам на пользу, т.е. будет нас развивать и возвышать, а не просто временно насыщать наши чувства. И даже в этой райской ситуации есть своя загвоздка, непонятность, дилемма - что делать дальше? Как обрести желаемое? Тут мнения расходятся.

Энергичные хозяева своей жизни и творцы своего счастья уверены, что они много чего на свете решают, определяют и значат. Они и есть центр их собственной вселенной. А значит, им все по силам, и нужно только как следует захотеть, напрячься, принести в жертву достаточное количество времени, сил и еще Бог знает чего, сделать нужное количество раз правильный выбор - и все получится. А все, что не получилось - это их вина, их недоработка, им стоило быть умнее, сильнее, настойчивее, терпеливее, и проч. Живут с достоинством.

С другой стороны, их осененные мудрым прищуром оппоненты утверждают, что едва ли не все на свете определяется превосходящими силами - Богом, Мирозданием, генетикой, социумом, климатом итп. Набор этих сил может разниться, но общая идея в том, что человек бесконечно мал и ничтожен перед лицом Вселенной и толком ничего не решает. И действительно: не решает, где и когда ему родиться и умереть, быть ему умным или глупым, обаятельным и отвратительным, талантливым или бездарным, и даже что ему в каждый момент времени думать и чувствовать - и то не ахти как решает (по большей части оно как-то само), не говоря уже о влиянии на окружающий мир. Очень мудрый и смиренный подход.

Практически говоря, первые считают, что получишь ровно то, что выберешь для себя сам, а вторые - получишь то, что выдадут, ибо решаешь тут не ты. Первые: старайся сильнее, и все будет. Вторые: расслабься, и будет как будет.

Обе эти крайние позиции давно раскритикованы умными и достойными людьми. Первых критикуют за тщетность и наивность, за гордыню, за слепоту, за глупое пристрастие к дерзким "историям успеха", в которых каждый может стать миллионером или чемпионом, если будет делать то же, что миллионер или чемпион. А вторых за то, что под их мудростью и непривязанностью часто прячется старая добрая лень, страх поражения (или успеха) и гадкое желание неудачи другим.

И вот важный вопрос: как найти себя на этой шкале? Где та мера стараний, которые нужно прикладывать для достижения желаемого? Где та мера сопротивления среды, до которой нужно упорствовать и преодолевать, а после которой смириться и отпустить?

Очевидно, правда где-то в содружестве этих двух противоположностей, в каком-то здоровом сочетании стараний с одной стороны и понимания, что мы не властны над результатом с другой.

И подобно тому, как 95% работы крестьянина делают солнце, дождь и естественная склонность растений расти, 95% любого нашего успеха имеют вполне природное происхождение. Среди них наш рост и возраст, живость нашего ума, твердость нашей воли и все прочие стартовые условия. Т.е. нам нужно "всего лишь" добросовестно помочь большому природному процессу, вложив в дело свои 5%, не притворяясь, что их 100 или 50. Без сверхусилий и без неуважения к реальности. Осознав себя как часть большего, но не сняв с себя ответственность. Не больше и не меньше, чем это возможно лично для нас.

И тогда в выборе процесса, которому мы помогаем, заключается наша свобода, а в наших честных усилиях - наша реализация. И как тут рано или поздно не быть успеху?

Мандарины

Мальчик лет пяти и мальчик лет четырнадцати на соседних койках в больничной палате.

Маленький :

- А у тебя сколько еще мандаринов осталось? У меня закончились...

- У меня много, бери

- Спасибо

Мандарины - единственная яркая вещь во всей зимней больничной жизни. Полюс теплого среди тусклой белизны стен и линолеума цвета синих советских треников. Привет из другого мира.

У маленького рядом мама, а еще к нему ходят почти каждый день папа или бабушка. Большой лежит один и давно, месяца два, с чем-то тяжелым. Одежда его уже изрядно заносилась. Мобильных телефонов еще нет , так что ни с кем, кроме врачей и маленького он не разговаривает. Лежит и читает толстенную книжку или смотрит в окно. Он уже подробно изучил свой небольшой участок неба, между рамой, домом и деревом. Иногда он смеется над маленьким, но по-доброму, так что маленький не обижается.

Через два дня:

- Мне еще привезли, бери теперь мои

- Спасибо, у меня еще есть

- Ну я тогда еще съем, раз ты не будешь

Маленькому скучно. Читает он пока с трудом, но может часами слушать, когда ему читают взрослые. А они читают каждый раз, когда приходят, потому что разговаривать с маленьким им особенно не о чем. Когда маленькому читают, большой тоже слушает. Читают хорошо, интересно, серьезно. В пластичном голосе читающих без труда угадывается высшее образование, сотни книг, прочитанных про себя. Большой совсем из простецких, вряд ли ему когда-нибудь так прекрасно читали. Закрывает глаза и представляет, что читают ему, бесконечные сказки и истории, тихим добрым голосом.

Мама маленького совсем молодая, красивая. Она всегда ласково говорит с большим и отворачивается, когда ему делают чудовищно болючие уколы - чтобы не смущать. Для большого такая деликатность удивительна, и он за нее благодарен. У него дома все совсем не так, и мама у него совсем другая. Она как-то приезжала, всего один раз, давно и издалека. По сравнению с мамой маленького он довольно старая, неряшливая и несчастная. Большой даже был немного рад, когда она уехала.

Через три дня:

- А у тебя еще есть мандарины?

- Две штуки.

- Можно один?

- Хватай!

Все, мандарины у большого закончились, и взять неоткуда. Последняя ниточка лопнула. Правда, у него еще есть полпачки печенья, но печенье у маленького тоже есть, оно медленнее кончается, чем мандарины.

Маленький последние дни лежал под капельницей и вообще почти не ел. Но теперь ему полегчало, и аппетит у него свежий. Все этому рады, и красивая мама, и старая сварливая медсестра, и разные приходящие недоступные врачи.

А вот большому не легче, ему, наоборот, хуже. И дело тут не в мандаринах. У большого все меньше сил. Его переводят куда-то в другое крыло, где всем так же плохо. Он в кресле-каталке, оборачивается и подмигивает маленькому, дескать, не унывай тут без меня. Весь его скудный багаж умещается у него на коленях. Сидит он уже с трудом, и немного плачет, потому что он в общем-то тоже довольно маленький, а здесь он как будто привык, прилепился, и теперь ему грустно и страшно.

Мама маленького в последний момент сует большому кулек с мандаринами и гладит его по голове. Говорит, что он молодец и храбрый, и что все будет хорошо. Большой отворачивается, не хочет напоследок плакать, хочет ей понравиться своей твердостью, взрослостью. Она счастливая, маленький почти здоров, скоро выписка, и ей слегка неловко перед большим за свою радость. У большого все - по нисходящей, какая-то медицинская хворь мучает его все сильнее, иди пойми, что с этим делать, особенно если ты совсем один и совершенно бесправен.

А маленький быстро забывает большого, так захватывает его вновь накатившее здоровье. На своих тонких ногах он ковыляет по палате и коридору, не унимаясь, иногда падая от слабости и смеясь от счастья, разбегается и с большого расстояние изо всех сил бежит (еле плетется) к своей красивой маме. Большого он вскоре окончательно забыл и больше никогда не видел.

Стать сильнее

То, что меня не убивает, делает меня сильнее, сообщает нам герр Ницше. А мы повторяем за ним эту смелую и эффектную фразу. Иногда даже обобщаем, говорим "нас". Мол, сильные, на грани уничтожения, страдания нам только на пользу. Они закаляют дух, повышают стойкость и сопротивляемость, делают нас менее зависимыми от неважных и поверхностных вещей. Они выковывают и возносят лучшее в человеке, способствуют, как сейчас говорят, "переходу на следующий уровень", т.е. позволяют обрести более высокий вкус к жизни, более глубокий смысл, более полную реализацию.

Лично про Ницше ничего сказать не могу, может для него так оно и было, он-то был человек исключительный, великий духом и к тому же гениальный. Но в среднем по населению это же, ей-Богу, такая лютая чушь!

То, что нас не убивает, но сильно калечит, крайне редко делает из нас князей духа. Намного чаще такие вещи подтачивают наши силы, крадут нашу веру в себя, подрывают доверие к миру, лишают надежды, делают нас злыми и подозрительными, повергают в апатию, заставляют смиряться с худшими из сценариев. Так, человек, которого много бьют, редко становится бесстрашным, чаще - трусливым и жестоким. А тот, кто долго голодал, чаще склонен маниакально запасать продукты, чем концентрироваться на своей божественной сущности, которая не нуждается в пропитании. Из житейских бурь мы, как правило, выходим отнюдь не похорошевшими.

Но еще чаще то, что нас не убивает, не меняет вообще ничего. Громадное большинство людей с трудом способны извлекать какие-либо уроки из событий своей жизни. Люди, видевшие смерть лицом к лицу, через какое-то время, как и прежде, интересуются деньгами и сплетнями. Пережившие тяжелейшее одиночество удивительно быстро начинают по-свински относятся к новообретенным людям. Едва не потерявшие близкого человека через месяц срываются с ним в привычные мелочные дрязги. Вытащенные с того света после передоза продолжают употреблять. Побывавшие на грани гибели по-прежнему не понимают, как распорядиться своей жизнью.

То, что не имело смысла до катастрофы, чаще всего не будет иметь и после. Потому что механизм обретения смысла не работает через потерять (здоровье, свободу, близких, жизнь), а потом вернуть. А работает через попытки понять и почувствовать, проникнуть в суть и в глубину, через общение, чтение и размышления, через усилия роста, через творчество и поиск предназначения, через огромную душевную работу. Для того, чтобы не убивающее сделало нас сильнее, вся эта предварительная работа должна уже быть проделана.

Иначе невзгоды мы будем встречать так же, как наши четвероногие братья: плакать, кричать, пугаться, скалиться, а также обижаться и недоумевать, за что нам все эти несчастья, и когда они, наконец, закончатся и забудутся.