Точка кипения

Когда-то, в незапамятные времена, я с упоением программировал часов по 60 в неделю. Это было похоже игру, которая никогда не заканчивается. Больше, чем игра, это был акт вдыхания жизни в безжизненное, практически божественная деятельность. И за этими вдохами выработалось у меня тогда довольно точное чутье относительно того, сколько на каждой задаче должно возникать ошибок. То есть не в штуках, а когда уже хватит.

Праздник

Есть такой бизнес - микрофинансирование: сверхмалые кредиты под свехбольшие проценты. Типа берешь 5 тысяч рублей до зарплаты и через 2 недели возвращаешь 6. За 10 минут, без гарантий и поручителей. Из-за малых сумм и сроков такой кредит кажется безобидным, берут его, не задумываясь, на авось как-нибудь отдам. И больше половины не гасятся в срок. И этих бедных людей потом прессуют, пугают и проч. Мне всегда казалось, что человек, взявший такой кредит, непременно находится в отчаянном положении. Под 2% в день можно занять только если совсем край, к примеру, тяжко болеет близкий человек, нужны лекарства, а телек, телефон и обручальное кольцо уже проданы. Так я наивно полагал.

И вот недавно узнал удивительный факт. 3/4 таких микрокредитов в России берется на две большие цели: на купить новый смартфон и (глазам сперва не поверил) на отметить какое-то событие. На кабак. До сих пор пребываю в смешанных чувствах по поводу этого факта. Не могу решить, что сильнее разрывает мозг: раздражение или сострадание.

Повторения и паузы

Я слышал, что где-то в Европе детским психологам, которые хотят получше понять детей, предлагается несколько дней пожить в специальном центре, где все устроено согласно пропорциям дети-мир взрослых. Огромные стулья и столы, огромные, не влезающие в рот вилки, огромные карандаши, обхватить которые пальцами невозможно, а возможно только всей рукой, как рукоятку меча, огромные унитазы, в которые, потеряв бдительность, можно с легкостью кувырнуться, и прочее. Говорят, что это очень полезный опыт. Правда, все равно невозможно сымитировать вообще все, как, к примеру, прогулку за ручку с любимой мамой, когда твоя рука, чтобы взять ее руку, все время поднята вверх.

Прекрасно помню собственное ощущения крайнего детства, когда все предметы, кроме моей одежды и игрушек, были мне велики. Мебель, кусок мыла, настольная лампа, вешалка – все циклопических размеров, а целый класс объектов, вроде выключателей верхнего света, расположенных по мудрому советскому стандарту на уровне глаз взрослого человека (чтобы было ближе к люстре что ли?), вообще недосягаем. И даже выглянуть в окно так, чтобы увидеть что-то, кроме неба и фрагмента крыши напротив, задача непростая. И только ковер на полу – близко, намного ближе, чем у взрослых, у каждой ворсинки свой характер, наклон, оттенок, блеск. По этой низкой точке зрения мне легко вспомнить детство: все далеко, а пол близко. 

Впрочем, в детстве от всего этого не страдаешь, поскольку не знаешь другой реальности. Кроме того, у меня был мой персональный маленький деревянный стул с удобной полукруглой спинкой, моего размера. Он стоял в самом углу спальни, очень уютно и даже укромно. Я любил сидеть на нем в колготках «хэбэ» в бороздку и войлочной кахетинской безрукавке и серьезно размышлять о разных вещах. 

К примеру, вот на какую тему. В жизни множество вещей нужно делать постоянно. Каждое утро и каждый вечер чистить зубы. Раз или два в году болеть простудой. Каждый день таскаться в детский сад и обратно. Три-четыре раза в день есть. Не говоря уже об обратном процессе. Не то чтобы это было так уж мучительно, но каждый день одно и то же! Какой в этом смысл?

Что если бы была возможность отделаться от этих занятий единым махом на всю жизнь вперед? Скажем, однажды настроившись и скремнившись, провести несколько недель подряд в дороге, отмучаться, так сказать, но зато потом попадать в садик мгновенно. Или вычистить зубы на всю жизнь вперед. Или отболеть единым махом с полгода, но зато потом уже никогда в жизни не болеть. Прирожденный оптимизатор бизнес-процессов уже тогда давал о себе знать. Я прямо любовался идеей, насколько все будет эффективнее (слова такого я, понятно, не знал, но чувствовал, что оно должно быть!), если какие-то действия совершать пачками, а не по одному. Не потому даже, что так быстрее, а потому, что не надо каждый раз проходить заново через боль переключения к нелюбимому наскучившему занятию. И много лет, пока я рос, продолжали находиться вещи, которые надо делать снова и снова, в которых нет смысла, которые к моей идее зачем я вообще живу никакого отношения не имели. Как сказали бы в бизнес литературе, в нашей жизни слишком много оверхеда. 

Был в детстве фантастический рассказ про то, как герой приобрел чудесную способность «проматывать» свое время. То, что нужно провести в очереди, в каком-то ожидании, за каким-то унылым занятием. "Домотать" до следующего живого, осмысленного момента. Как и ожидалось, закончилась эта нравоучительная история плохо: жизнь героя почти вся просвистела за считанные недели. Ибо подобно тому, как атомы, а вместе с ними и мы, почти целиком состоят из пустоты, наша жизнь состоит из длиннот и повторений, поддерживающих вспомогательных действий, не имеющих собственной ценности, из рыхлых часов ожидания и житья в четверть силы. Только начни их проматывать – жизнь тут же схлопнется. 

А потом я немного вырос и не то чтобы полюбил повторения и длинноты, но как бы перестал им внутренне возражать. Согласился с тем, что они есть. Согласился с тем, что силы моих нервов не хватит, чтобы жить концентрированную жизнь. Что я почти ничего не понимаю и не усваиваю с первого раза, и со второго, и с третьего. И чтобы что-то изменилось, нужно повторения и паузы, в ходе которых, медленно и без спец эффектов, происходит интеграция нового в существующее. И пространство, в котором происходят события, в большей степени является моей жизнью, чем сами события. 

А еще слегка (но не полностью еще) повзрослев, я перестал верить своему внутреннему прогнозу от того, насколько радостным или томительным будет событие, или день, или поездка, или ожидание. Потому что на эту тему я только и делаю, что ошибаюсь. Иду в гости без энтузиазма, просто потому, что пообещал - и провожу вечер в счастьи оголтелом. Ожидаю необычайного путешествия, значительного опыта - и возвращаюсь пустой и обескураженный. А вернувшись, пустой и обескураженный, в свою квартиру, чувствую, как радостно прыгает сердце от вида из окна, который, казалось, давно набил оскомину. И так дальше, и так постоянно.   

И неспроста на моих любимых картинах не происходит ничего фактически, сюжетно значимого. Не зачитывание декларации независимости с бостонского балкона. Не момент открытия Магелланова пролива. Нет. Многократные бутылки. Домики. Яблочки. Будничные фигуры. Блики и тени. И в музыке - бесконечные арпеджио, репризы, рефрены. Ритм - организованное чередование. Снег, идущий за окном, тысячекратно повторяющий сам себя. Больше повторений, чем новшеств. Больше пространства, чем предметов. Больше света, чем источников света. Больше бытия, чем мыслей. Убедительные, полновесные паузы.

Те, кто мы есть

5 января 2009 года немецкий миллиардер, один из богатейших людей Германии, отец четырех детей Адольф Меркле совершил самоубийство, бросившись под поезд около своего родного Блаубойрена. Причиной столь радикального поступка стала потеря им нескольких миллиардов евро в результате ошибочных финансовых вложений в пору мирового кризиса. Примечательно, что его состояние по-прежнему, даже после этих гомерических неудач, оценивалось почти в 10 миллиардов. Однако из-за чего-то этот человек почувствовал себя уже мертвым. Что-то, что он считал собой, перестало быть, и он счел необходимым привести свое физическое состояние в соответствие. 

Adagio maestoso

Как-то раз, много лет назад, на концерте я видел человека, которого помню до сих пор.

Невзрачный, бесцветный, болезненный, из тех, кого затирают в метро ребята пободрее. Ничто в нем не цепляло внимания, пока оркестр не заиграл. Но в этот момент его наполнило и развернуло, словно парус, висевший в штиль несвежей смятой простыней, который вдруг за секунды наполняется ветром, и вот он уже огромный, живой, дышащий, звенящий, летящий. Прижимая к себе потертую хозяйственную сумку, застегнув под горло вылинявшую рубашку, он весь трепетал от музыки, как лист на ветру. На самом острее, на голом нерве, очень всерьез, он целиком был ей пронизан и ей подвластен. Он пришел не послушать концерт, а жить и умирать. Для него и стоило играть в тот вечер.

Казалось, у него внутри вот-вот что-то оборвется от невыносимого, пронзительного подъема чувств, и он безо всяких усилий вдруг воспарит под потолок Большого Зала. Слегка покачиваясь, протирая пальцами запотевшие очки, нелепо растопырив ноги в коротковатых брюках, неспешно и бестелесно продефилирует он вровень с портретами гениев, заглядывая в их огромные полуметровые глаза, пока, наконец, восходящие потоки, монументально расходящиеся от оставшегося далеко внизу Большого Симфонического Оркестра, не подхватят его невесомую фигуру и не унесут ее сквозь сводчатые потолки в непроглядную морозную высь.

Он так хорошо понимал то, что нам всем нужно долго и безуспешно объяснять. Про то, что, несмотря на все наши планы и страхи, мы живем в настоящем моменте, и, сколь бы длинную и яркую жизнь мы ни прожили, каких бы диковинных людей ни повстречали и в каких бы великих событиях ни поучаствовали, у нас ничего и никогда не будет, кроме бесконечно краткого сейчас. Этот человек все знал про сейчас. Он все первое отделение пребывал в полноценном медитативном экстазе, а в антракте куда-то исчез, и все второе отделение мне хорошо было видно его пустое плюшевое кресло. Баланс исполнители-слушатели был непоправимо нарушен.

Помню, каким жалким, одеревеневшим и умозрительным по сравнению с ним представилось тогда мое собственное восприятие. Какой профанацией, надуманной и ненужной. И как сделалось тогда стыдно и горько. Мне, чтобы хоть что-то почувствовать, чтобы к нему, восприятию, пробиться, нужно было совершить какие-то натужные действия: переключиться от работы, выпить коньяка в буфете, привыкнуть, втянуться в концерт. Непрост и небыстр этот процесс перенастройки на более тонкие и живые вещи, чем те, что составляют ткань моей повседневной жизни. Разве ж я так могу – вдохнул и полетел!

А еще помню, как тогда размышлял, уже ночью после концерта, что если бы только он был чуть-чуть как я, этот незнакомый мне человек с расшатанными нервами! Был бы трудолюбив и последователен. Умел бы все доводить до конца, а для этого представлял бы себе, где в каждом деле начало и конец, и сколько пройдено на пути от одного к другому. Умел бы соизмерять свои навыки и задачи. Понимал бы, сколько для чего нужно времени и сил. Если бы умел не срываться и парить от дуновения мелодии, а строить мосты и тоннели. Тогда он непременно смог бы обуздать этот внутренний поток, эту отзывчивую стихию, это море внутри себя, и сделался бы великим музыкантом! Но вот незадача! Он не умеет доводить до конца, а я глух и пуст по части стихий. Ему недостает инструмента обуздания, а у меня инструментов полно, да нечего обуздывать. Никакого моря, одна контора.

Что нужно, чтобы восприятие было таким живым и объемным? Быть нездоровым, носить в себе незаживающую душевную рану? Но большинство травмированных людей, наоборот, покрыты спасительным и привычным душевным омертвением. Нет, тут что-то другое. Музыка, каким-то образом вросшая в ствол мозга, но не высушенная профессиональным обучением, экономикой достижений, безжалостным счетом метронома, скучными обязательными упражнениями и ни от чего не зависящим расписанием. Профессионалы заражены цинизмом, а у него все как в первый раз.

И что же это за люди, которые могут и то, и другое вместе! Которые могут и выстроить нерушимую логичную основу, и каждый раз заново переживать саму музыку. Как нужно жить, чтобы море внутри стало окультуренным, но при этом не потеряло изначальной силы и спонтанности, не подменилось и не заслонилось навыками, познаниями, эффектами и инструментами, не перестало быть морем? Как сделаться одновременно создателем и наблюдателем, исполнителем и слушателем, как не через понимание того, что вся твоя музыка тебе не принадлежит?

Снова про выбор

Есть известная история про маркетинговое чудо с продажей попкорна в кинотеатрах. Сначала было три размера стаканов - маленький, средний и большой. И люди брали в основном средний т.к. средний был довольно большой, а большой был самый большой. Посерединке брали, без экстрима, как все. По Гауссу. Ситуация в корне поменялась, когда к этому модельному ряду добавили ОГРОМНЫЙ стакан, не стакан даже вовсе, а без преувеличений - ведро. Что произошло, легко предугадать: ведро берут крайне редко, зато горб Гаусса передвинулся со среднего на большой стакан. Люди по-прежнему берут не самый большой и не самый маленький, по-прежнему по медиане. По той, которую им показали.

Молчание

Так уж устроено, что все на свете можно сделать ограниченное количество раз. Влюбиться, увлечься идеей, разочароваться, подружиться, перемениться, удивиться, превзойти самого себя – на все есть некий ресурсный предел. В том числе на то, сколько можно через себя переступать, жить и вести себя так, как противно твоей природе, как не лежит душа, как не хочется и не можется. Поэтому ничего удивительного не было в том, что однажды от моего друга Миши ушла жена. Не стоит теперь выяснять, кто и в чем был тут виноват, да и не то чтобы стряслась какая-то драма, а просто невозможно больше было дальше так жить. Все это, в общем, понимали, но старались не думать. Но стараться не думать о чем-то тоже можно не бесконечно.