Не упустить свое

Есть люди, про которых говорят: этот, мол, своего не упустит. С таким чувством, будто это плохо. Хотя что плохого в том, чтобы не упустить свое? Свое – не чужое!

Человеку, не упускающему своего, не нужно ничего специально для этого делать. Он укомплектован внутренним сторожем «своего», который и обеспечивает это всечасное неупущение. Он вечно на стреме, зорко вглядывается в любую мелочь и чуть что не так – бьет тревогу. Он может выглядеть по-разному. У одних это широкий, кулацкого вида дядька, у которого зимой снега не допросишься. У других – офисная дамочка, ухоженная и цепкая, которая хорошо соображает на ходу, и всегда лишь в свою пользу. У третьих – яркий огненный дракон, молниеносный и жестокий. У четвертых - бесплотный дух наподобие демона Максвелла, методично сортирующий элементы жизни на «мое» и «не мое», особенно налегая на первое.

Я ни капли не против практичности. Но как-то так получилось, что остро симпатичные мне люди, все до единого, как раз из тех, кто запросто может «упустить свое». Не от слабоумия или слабоволия, а потому, что отвлекаются и упускают - не что-то конкретное «свое», а само деление мира на свое и не свое. Сам угол зрения такой, саму необходимость такой непрестанной классификации.

Они плоховато торгуются и запросто могут переплатить или продешевить. Могут не подумать вовремя, какой их интерес в деле. Могут потратить массу времени и сил, улучшая то, что прокатило бы и так. Могут отдать заведомо больше, чем возможно когда-нибудь получить взамен.

Вечно бодрствующий сторож требует уйму сил, которые они в него не вдыхают. Поэтому их обессиливший дракон большую часть времени спит и видит счастливые сны. Про детство, когда мое и не мое было довольно глупой условностью. Или про то время, которое в конце концов всех нас ожидает, и когда доподлинно выяснится, что на ту сторону мы ничего с собой не заберем. А сами они, пользуясь его мирным сном, заняты чем-то другим. На что-то другое тратят они отпущенные им силы. На какие-то другие, более осмысленные категории делят они все сущее, которое, уж конечно, не вращается целиком вокруг них.

Каждому свое

Некоторые от природы везучие люди наделены встроенным поплавком, который, даже когда их накрывает с головой, довольно быстро выносит их обратно на поверхность. Допустим, произошло что-то плохое, постигла неудача, жизнь свернула не туда – а они все равно сверху, до победного выправляют положение, отвоевывают утраченные позиции, возвращают себе свое. И пусть было трудно и больно, и понесли они серьезные потери, а вот поди ж ты! Опять в форме, опять хотят чего-то для себя, и даже относительно себя прошлого планируют расширяться, укрупняться и всячески расцветать. Верят, что жизнь их всегда будет идти в целом по нарастающей, и лучшее, конечно, впереди.

Но моя подруга Сашка была совсем другой. Ее жизнь будто колебалась на острее, и от любых качаний вправо и влево устремлялась неуклонно вниз. Она отчего-то не умела корректировать свою жизнь, и когда ее заносило «не туда», он навечно «не там» и оставалась. Когда она не поступила в институт, то больше уже никогда не пыталась, молча окрестив себя «недалекой». И пошла работать делопроизводителем в контору рядом с домом, к щекастым тетушкам с внуками, к их бесконечным сплетням и чаепитиям. Когда ее бросил принц ее мечты, усвистев на другой конец света за своей мечтой, то она уже никогда больше не замахивалась выйти замуж за человека яркого и первоклассного. А вышла за «неплохого», который потом все-таки оказывался довольно плохим (как это, впрочем, всегда бывает с неплохими).

Когда все ее интересные знакомые разъехались из их маленького города в ближайший большой, она стала общаться с неинтересными. И безропотно, как должное приняла их зауженный набор тем и занятий, их скудный лексикон, их простецкие ухватки и плоские интонации людей, никогда не читавших книг. С ними вместе она смотрела по телеку то, что никогда бы до этого не стала, и трудолюбиво рубила жирные салаты, и для компактности ставила друг на друга пакеты с вином, и устраивала такие наши, такие народные и убойные застолья, от которых некуда деться, и после которых остаются наутро курганы прогорклых тарелок и раздавленные на ковре маринованные помидоры. И ездила отдыхать туда, где море, жара, потная толкотня, детские визги и до одурения нечего делать. И все ей было нипочем. И не кончались ее силы.

Я смотрел на нее и все думал: как же так? Где же, Санька, твой поплавок? Как смогла ты, тоненькая и хрупкая, которая читала в три раза быстрее меня, к 30 годам превратиться в провинциальную тетку? Почему не вырвешься, не убежишь из этой засады? Или хотя бы почему ты в ней не несчастна? Ведь если бы ты была несчастна, это бы означало, что у тебя есть шанс. А еще это бы означало, что я прав.

Но со временем стало понятнее, что мой верх и низ - не верх и низ. А волшебное свойство Сашкиной натуры не в том, что она вечно тяготеет к деградации, а в том, что легко переходит от страницы к странице, когда жизнь их за нее переворачивает. Я видел ее все реже, а годы шли все быстрее. И вот она уже располневшая, говорливая, родившая четырех детей, и с каждым ребенком становившаяся все спокойнее, все яснее понимая, что от нее в ее жизни мало что зависит. Муж ее, с годами присмиревший, читался уже скорее как добрый малый, чем как мелкий засранец, хоть и был слабоватой для них всех опорой. Какая-то неведомая сила неусыпно присматривала за ней и за ее детьми, потому что иначе как объяснить, что все они до сих пор живы и радостны.

Она умудрилась за всю свою жизнь ни с кем не рассориться, и только огорчалась до слез, когда другие люди отдалялись друг от друга, проявляя такую непонятную ей требовательность, принципиальность, целеустремленность, обидчивость, непримиримость, жесткость и памятливость. Сама она, казалось, не прощала даже, а искренне забывала любые мелкие и крупные шероховатости, которые другие, измусолив, намертво встраивали в свою жизнь, никогда уже от них до конца не освобождаясь. И эти другие десятками ходили к ней поговорить о своих дурацких скучных вещах, а на самом деле отогреться и поесть.

Говорят, что если ты самый умный в комнате, то тебе срочно нужно в другую комнату. Потому, что каждый-де должен стремиться вырасти в максимально возможного себя. Уверен, Сашка и близко не понимает, о чем тут вообще речь. Но я не знаю никого, кто лучше нее умел бы любить то, что есть, не желать для себя лучшего и хорошо относиться к плохим людям. Или просто к людям. Обычным.

Сострадание

Говорят, что одна из самых возвышенных черт – способность сострадать ближним.

Не будем сейчас говорить о сострадании к тем, кто совершил в отношении нас действительно крупное злодейство. Большинству до такого как до звезд, и нечего тут обсуждать.

Но как сдержать ярость и раздражение, поднимающееся в нас навстречу тем, кто смеет пусть по мелочи, но отъедать от нашей жизни и без того небогатые крохи счастья? Кому мы порой в душе желаем еще больших страданий за то, что они заставляют страдать нас. Кого на секунду хочется сровнять с землей, так остро мы чувствуем потерю в связи с их словами, действиями или даже просто присутствием. Как вместо всего этого ощутить в их адрес подлинное сострадание?

Короткого ответа, понятное дело, нет, и путь этот долог и тернист. Но иногда помогает вспомнить о том, что люди, доставляющие нам столько мелких и средних страданий, сами не хотят быть такими, какие они есть.

Нагло лезущий без очереди таксист не хочет быть таким. Он не хочет по 14 часов водить такси за копейки и целый день зависеть от того, успеет ли он куда-то вовремя приехать в этом проклятом городе, улицы которого осенью напоминают гигантский кишечник с плохой перистальтикой, еле переваливающий вдоль себя уже порядком подгнившую органику.

И широчайшая тетка с сумками, растолкавшая всех, чтобы сесть в электричке, не хочет быть такой. Она хочет выспаться, хочет быть стройной, без копытообразных мозолей на ладонях и ступнях, без перекоса всей фигуры вправо из-за годами таскаемой в правой руке тяжелой сумки. Хочет, чтобы ее не бил муж, и чтобы сын-балбес проявлял к ней хоть каплю уважения и сочувствия.

И другая премерзкая тетка, с халой на голове и синдромом вахтера в сердце, которая отказывает нам в какой-то бумажке в очередном гиблом госучреждении, тоже не хочет быть такой. Ей всего лишь невыносимо быть последней во вселенской цепи отказов и унижений, какой она до этого была без малого всю свою жизнь, серую, как моль.

И лоснящийся чиновник-казнокрад, олицетворяющий все самое гадкое в обществе, не хочет быть таким. Ему тягостна его лживая толстая жизнь, в которой никак не реализована его природная сила и смелость. Он не хочет это одышливое отечное тело, этот заячий страх перед более крупной властью, эту западню, в которую он попал и из которой ему уже не выбраться. Он хочет быть тем юным простоватым парнем, каким был тридцать лет назад, который хорошо спал, громко ржал и славно ладил с девушками.

И не просыхающий буйный хамоватый родственник, безответственный врун, который столько раз нас подвел и обидел, не хочет быть таким. Он не хочет, чтобы его жизнь расползалась у него под ногами, чтобы его ото всюду, как собаку, гнали, чтобы ему никто не верил – ни словам его, ни рубля в долг. Он хотел бы, чтобы можно было получить свой паек радости прямо сейчас, но каким-нибудь другим, не столь убогим и разрушительным способом.

И назойливый собеседник, не дающий сказать слова и мучающий нас своими длиннотами, цеплючими несуразными возражениями, дурацкими советами и оценками, тоже не хочет быть таким. Он хочет, то есть даже мечтает, чтобы внимание к себе ему не нужно было выклянчивать, вымучивать, вырывать силой у зевающих людей, а чтобы все и так поняли, что он есть, он живой, и ему больно и страшно одному.

И, конечно, ругачая подруга детства, поливающая всех подряд дерьмом, желчная, с издерганной душой и в глубоком одиночестве, и подавно не хочет быть такой. Она очень хочет (и не может), чтобы был способ утвердить свою особость и хорошесть без того, чтобы распугать от себя всех до одного людей.

И так без конца. Они, конечно, все сами во всем виноваты (а разве бывает иначе!). И, конечно, тяжелая жизнь не повод быть свиньей (а сил где взять?). И, понятное дело, все они пребывают в дурацкой иллюзии, что их жизнь должна была быть лучше, чем есть (а кто такой иллюзии избежал?). Но они точно не агенты зла, и сами «так» не хотят, хоть порой и не могут понять, «как». Хоть и не умеют по-другому.

Гордость

Как это прекрасно – покорять горные вершины! Так иногда говорят. Не альпинисты.
Альпинисты на это только улыбаются. Слишком хорошо знают, что горы покорить невозможно. Знают, как слаб и ничтожен человек перед горой. И если гора «не захочет», никакого покорения не будет, а будет еще одно оледеневшее неподвижное тело – там, откуда его невозможно спустить на равнину. О, они чуют намного лучше, чем мы, чудовищное силовое превосходство природы над человеком, которое не в нашей власти переломить. Никто, как они, не знает истинную цену заносчивой гордости дилетанта, побывавшего раз на вершине и возомнившего себя Бог знает кем! На наше самодовольное «покорять» они могли бы ответить так:

…Но гордый человек, что облечен
Минутным, кратковременным величьем
И так в себе уверен, что не помнит,
Что хрупок, как стекло, - он перед небом
Кривляется, как злая обезьяна,
И так, что плачут ангелы над ним…

Но альпинисты не читают Шекспира. Зато альпинисты более обычных людей уважают реальность. А кто менее всех уважает? Вероятно, мотивационные ораторы, продавцы мечт. Те, что направо и налево раздают авансы без обеспечения. Те, что говорят нам, что для нас нет никаких ограничений, кроме тех, что у нас в голове. Что sky is the limit, а все прочее для слабаков.  Что, если действительно захотеть, можно стать кем угодно и сделать что угодно. Что нужно визуализировать свои желания, и тогда они чудесным образом воплотятся. Что Господу, как секретарю или государыне-рыбке, нужно в доступной форме выдать задание и чуть подождать. Или что нужно просто усердно работать, не лениться, не сомневаться, и тогда все придет.

Нам представляют жизни людей, достигших заоблачных высот, и иллюстрируют ими свою теорию о всевластии наших желаний. У этих чудо-людей не жизни, а романы. К черту факты, бесцветные и утомительные, нам подавай истории! И подают - такие связные, осмысленные, поступательные, каждая случайность на своем месте! Такие «соединенные точки», такие отфотошопленные биографии, такие залатанные post factum дыры! Такая выстроенная драматургия, что даже неудобно как-то, что эти люди-идолы все еще живы, настолько логично их история подведена к ее феерическому апогею!

Такие ораторы призывают нас вытравить саму идею случайности (высшего промысла? превосходящей силы?) из нашей жизни. И это порой приятно, и даже окрыляет, так как делает нас в высшей степени богоподобными и дает иллюзию контроля надо собственной жизнью, которую они и продают.

Но есть побочный эффект. Гордые, мы плохо приспособлены к неожиданным поворотам колеса фортуны. Мы в любом несчастье ищем, что мы сделали не так, где мало работали или не туда свернули. И невдомек нам, хозяевам своей судьбы, что можно все делать правильно – и все равно проиграть. Что плохие вещи порой случаются и с хорошими людьми. Что, повинуясь неясному капризу, гора может не пустить и даже убить самого сильного и мотивированного из нас.

Карьера

Исаак Бэрроу (Barrow). Математик, физик, астроном, философ, богослов, знаток языков, комментатор античных текстов, храбрец, путешественник, профессор. Все как положено.

Как-то раз его студент показал ему свои самостоятельные штудии, сделанные в то время, что Тринити Колледж был закрыт из-за эпидемии чумы. Увиденное произвело на Бэрроу такое впечатление, что он тут же, без промедлений, сложил с себя должность профессора, чтобы уступить ее своему ученику. Кто из нас чувствует в себе решимость так поступить, находясь на пике карьеры?

…На тот момент Бэрроу 38, Ньютону – 25. До первого издания «Математических начал натуральной философии» еще почти 20 лет.

Офис

Последний десяток-другой лет модно ругать офисный уклад жизни. Мало чему посвящено столько саркастической и желчной критики, как «офисному планктону», туповатым особой офисной туповатостью «менеджерам среднего звена», бездушным и бесполезным «топам», пустым и цепким ловцам карьерных взлетов, несчастным выгоревшим людям, забывшим, когда они последний раз смотрели на заходящее солнце.

Особенно же достается набившим оскомину скучным и бесполезным совещаниям, бездне человеко-лет, ухнувших в черную дыру переговорных комнат без единого живого слова и мысли. Неиссякаем юмор в духе «игры в bullshit» или ролика про семь красных линий. Того же мнения придерживаются и сами офисные люди, которые, согласно строго анонимным опросам, считают 80% совещаний бесполезной тратой времени. Кажется, дальше ехать некуда.

Все верно, 80% офисных «митингов» и персонажей – скучны, неумны и довольно бесполезны. Но верно и другое: 80% любых разговоров, что мы ведем, бесполезны. 80% книг неинтересны и плохо написаны. С 80% людей невозможно общаться. 80% фильмов противно досматривать даже до середины. 80% картин – кровь из глаз. 80% рекламы убеждает нас купить какую-то ненужную хрень. 80% мнений окружающих людей – полный бред и засер мозга. В 80% жилых домов совершенно не хочется заселиться. 80% вариантов так отвратительны, что мы их даже не рассматриваем. 80% нашего общения с самыми близкими и дорогими людьми – сплошь бытовуха. 80% банкиров, социологов, учителей, продавцов, журналистов, нянь, логистов, прорабов, физиков, юристов, экскурсоводов, фрезеровщиков и дизайнеров 80% времени работают свою работу без любви. Короче: 80% мирового материального и духовного продукта – та еще дрянь.

Не представляю, в какой момент офисная организация труда вдруг пообещала стать исключением и избежать этой закономерности. Вероятно, лет 70 назад, когда контора была светлой альтернативой производству с тяжелым физическим трудом и высоким травматизмом. Но теперь, когда белые воротнички многократно умножились, а синие изрядно побелели, самое время вспомнить, что так вообще устроен мир: 80% всего –бесполезная хрень, а 80% времени заполнено лишними мыслями и поступками, ожиданием, рутиной, отработкой, борьбой с ленью и идиотизмом, бесплодными фантазиями и руминациями.

Однако не стоит к этому относиться слишком серьезно. Тут ведь дело не в том, что мир плох. Просто так откалиброван наш мозг: постоянно выстраивает иерархии в такой вот агрессивной пропорции. Непрерывно все сравнивает и делит на хорошо-нехорошо, важно-неважно, полезно-неполезно, мое-не мое. И все это довольно условно. И при этом часто ошибается. И часто меняет мнение. Но как же еще могла бы выглядеть наша способность отличать лучшее и делать выбор в его пользу?

Мнения

Если нас попросят подробно объяснить, как в точности функционирует пальчиковая батарейка, почему летает самолет, как устроен процесс пищеварения, как рассчитывается валовый внутренний продукт, как настраивают рояль, из чего делают асфальт, зачем грунтуют холст, как обогащают уран, в чем разница между Индуизмом и Буддизмом, большинство из нас довольно быстро обнаружит свое невежество (если, конечно, один из вопросов случайно не угодит в поле наших профессиональных знаний).

Но если нас спросить: надо ли увеличивать или уменьшать налоги, стоит ли легализовать продажу кокаина, нужно ли запретить беспилотные автомобили, приносит вегетарианство вред или пользу, нужна ли государству смертная казнь, опасно ли глобальное потепление, когда грянет следующий финансовый кризис, стоит ли мужчине жениться на женщине старше себя, есть ли жизнь на Марсе - мы ни перед чем не спасуем! Большинство людей в жизни на подобные вопросы не ответит «я об этом не думал» (хотя скорее всего не думал), «это слишком сложно» (а это и правда чертовски сложно) или (мое любимое) «я не знаю».

Не смешно ли, что при всей скудости наших познаний, мы так невероятно щедры на мнения! Мы изрыгаем мнения, как дракон – пламя. Стоит нам услышать вопрос, как оно у нас рефлекторно появляется, в уже готовом виде, еще до того, как мы подбили под него аргументацию – в виде базового одноклеточного импульса «нра-не нра», который мы post factum судорожно пытаемся обосновать. Нет ничего легче, чем иметь мнение по любому вопросу – бесплатно.

В свете этого особенно нелепой видится либеральная формула о том, что к каждому мнению нужно-де относиться с уважением. Как раз наоборот: 95% мнений не имеют никакого права на уважение. Это в лучшем случае готовый текст, невесть откуда позаимствованный, который люди привыкли бездумно прокатывать собеседнику в ответ на определенный раздражитель. Не обольщайтесь! Это письмо сгенерировано автоматически. Пожалуйста, не отвечайте на него!